Алексей Максименков – Мальчик и фея (страница 4)
Старик перелил воду из стакана в электрочайник и включил его. Он повторил процедуру дважды, чтобы выпить чай вместе с братом. Алик от переполнявших его душу эмоций больше молчал и много ел, а ещё он слушал рассказ о той, в которую был влюблён, хотя никогда, никогда её не видел, но чей голос он не мог забыть. Голос, что был равен по силе съеденной лужице канцелярского клея тогда и горсточке хлебных крошек.
– Она была настоящим мужиком. Алик. Не бабой. А мужиком! Настоящим мужиком! Не ты и не я… и жизнь у неё была, не дай Бог, – старик покачал головой. – Зато пирожки с укропом – чудо! Мила пыталась повторить… не то.
Ты знаешь, я храню её голос на плёнке.
Алик заулыбался:
– Т-ты дашь м-мне её п-послушать?
Они перебрались в комнату, там под столом в картонной коробке лежали бабины с едва живыми магнитными лентами. Старик достал её палкой, пододвинув к себе. И долго сидел, не решаясь открыть. А потом задвинул назад. Он повернулся к иконе и перекрестился.
– Мила, жена моя, умерла; та, улыбающаяся девушка рядом с Ольгой, – старик показал пальцем на групповую фотографию, – тоже строитель… оставила трёх дочерей и сына… род продолжается… есть внуки и даже правнучка.
Старик встал и подошёл к окну. Голос зазвучал глухо:
– Все выживают как могут. Сын мне заявил: «На твою пенсию, отец, копчёной колбасы не купишь…» Ну и не покупай! Жили же раньше: помидоры не весной ели, без копчёностей как-то обходились. И счастливыми были. А им – только жрачку купить!
Алик подошёл к брату, положил руку на плечо, приобнял.
Вечернее солнце не скупилось на медь, с избытком покрывая крыши слитками, превращая многотысячные стеклопакеты в бесценные и неповторимые полотна.
– К-красивый з-закат…
Старик молчал, потом буркнул: «Пойдём, покажу тебе кое-что», – повёл Алика в коридор мимо кухни, вдоль спален в большую комнату на застеклённый балкон.
– Смотри! – он махнул рукой куда-то влево, где высились серые громады, закрывая собою пространство. – Там, за этими скелетами, Университет! А раньше жемчужина архитектурной планировки! Ты видишь – им деньги нужны!
Мы тоже строили дома, сносили старое, расширяли проспекты, стирали кладбища, но мы жили мечтами о будущем, ты понимаешь, о будущем! И о красоте, мы стремились к красоте.
Когда-то здесь, на этом самом месте, были сады. Мы с Милой познакомились на строительстве вот этих самых Красных домов. Мы забирались на башенный кран и пили там, на верхотуре, парное молоко, тогда ещё здесь была деревня, и коровы ходили под нами и мычали. Мы мечтали о будущем и обещали дожить до коммунизма.
– Я всю жизнь строил. Москва, – старик закашлялся. – Я учил, как надо строить. А что ты видишь сейчас? Оглянись! Что ты видишь? Новые прекрасные дома? Нет. Ты видишь передел: старые хрущёвки с надстроенными этажами. А вот та искрящаяся башня – новый бизнес-центр вместо мною построенного секретного завода. Сучьи дети! – старик закипел. – Я мог всё это предотвратить! Представляешь?! Я жил с ним в одной гостинице. Я мог выбросить его из окна! Мог! Я мог предотвратить смуту. Не допустить пляски на древних камнях. И нужно было всего-то: вытолкнуть.
Дыхания не хватило. Старик дышал громко, со свистом, разминая рукой грудь. И уже тише, значительно тише и не так эмоционально: «Он был постоянно пьян, и никто бы не заметил, как он свернул себе шею. И не было бы ни этих серых громадин, ни тысяч рекламных щитов, не было бы смуты, и сын гордился бы мною». Он поднял глаза на брата: «Стоит один грех спасения страны?»
Алик молчал.
Белые переплёты балкона темнели сухой мошкарой. Кулич, купленный заранее, стоял на окне в ожидании Праздника. На полу рядом с крепким стулом лежали письма: пожелтевшие страницы, исписанные мелким убористым почерком. Старик, не выдержав, вновь отвернулся, устремив взор на город.
– Иногда хочется спуститься вниз, пройтись ногами по земле, посидеть на скамейке. После инсульта я не спускаюсь. Боюсь один…
Где-то далеко в квартире кашляла собака, дребезжал холодильник. Старик потянулся к щеколде и открыл окно: вечерний воздух обжёг.
Где-то внизу ревела сигнализация…
Петербургский трамвай
Город спал. Тёмные улицы, слегка освещённые редкими фонарями, были тихи и пустынны. Дома старого города и спальных районов дремали. Не видно ни огонька, ни шевеления штор, ни детского крика, ни возбуждённых голосов взрослых, даже экраны телевизоров не синели сквозь ткань; конфликты с мокрыми подушками – и те спали. Крысы, в изобилии обитавшие в подвалах и подворотнях и не стеснявшиеся днём появляться на людях, сейчас не шуршали полиэтиленовыми пакетами, хребтами вяленой рыбы и банками из-под пива. В такой насыщенный снами час, когда даже высоткам снятся полёты, а хрущёвкам – пенсии, многие просыпаются. Вылезают из тёплой постели, готовят завтрак, выгуливают собаку, умываются и выходят в полудрёме на улицу. Почему-то всегда в это время зябко.
Ровно в четыре утра на перекрёсток Большого проспекта и Восьмой линии подошёл автобус. В нём по обычаю времени было людно, казалось, все друг друга знают. Вновь вошедших пассажиров встречали взмахами руки, улыбками или кивком головы. Люди шутили, здороваясь, иногда на грани грубости, но как-то по-семейному мирно. Возникли новые разговоры, затухли старые. Многие присутствующие откровенно спали в привычной позе у окна, наслаждаясь последними минутами покоя.
Марина Викторовна забралась в автобус одной из последних. Её тучная фигура с опухшими ногами и тяжёлой походкой узнавалась издалека, но встретить её здесь, в автобусе, в такой ранний час никто не ожидал. Разговоры притихли, неожиданное появление начальства вызвало смущение, но уже через мгновение, успокоившись, работники вновь заговорили.
Вообще-то рабочий день Марины Викторовны начинался с восьми утра. Сегодня же ожидалась городская проверка, а как начальник маршрута она ещё не всех успела проинструктировать. Поймать подчинённых одновременно невозможно. У каждого свой график работы, и придётся несколько дней с работы не вылезать, а вот утром шансы возрастают, пока её водители и кондуктора на линию не вышли.
Добравшись до парка на «развозке», она первым делом по привычке выпила чашечку кофе. В автомате трамвайного парка чашка кофе стоила всего пятнадцать рублей, и она предпочитала не дома завтракать, а здесь перекусить. Когда подчинённые переоделись в фирменные морковного цвета жилетки, она провела инструктаж. Особое внимание обратила на соблюдение правил заполнения маршрутных листов и культуру общения с пассажирами, под конец добавив: «И прошу, не бомбите сегодня…» А уже позже, сидя в кабинете и волнуясь о новом дне, о подчинённых, там, на линии, пронеслось у неё в голове: «Вовремя их предупредили, вовремя». И хотя проверка предполагалась быть неожиданной, но все парки заранее были предупреждены.
Трамвайный парк, в котором работала начальником маршрута Марина Викторовна, считался одним из лучших в городе. Он имел собственное общежитие и за последние годы пополнился новым подвижным составом, да и старый прошёл капитальный ремонт: заменили кресла, подкрасили вагоны. До кризиса успели. Вообще-то, кризис оказался не настолько страшным, как ожидалось. Опасаясь повторения конца восьмидесятых, Марина Викторовна закупила подсолнечное масло, крупы, сахар, много стирального порошка, забила холодильник вечно морожеными «ножками Буша» и ко всему прочему нашла дополнительный заработок. По выходным дням она из начальницы превращалась в водителя трамвая. Огорчало только, что за выходной день платили им как за обычный, а не вдвойне, как принято на других предприятиях. Но и копейка душу греет.
Кризис заполнил все вакансии водителей и кондукторов. Раньше кондукторов не хватало, и брали всех: кого на полставки, кого по совместительству. Сокращения и увеличение безработицы в городе этот вопрос сняли. Всех полставочников уволили. Это же не автобус – там водитель может быть и кондуктором, и на дорогу смотреть, а в «Горэлектротрансе» всё жёстко: трамвай без кондуктора на линию не выйдет!
Первые пассажиры появляются незадолго до открытия метро. Они стоят на остановке и вслушиваются в тишину города. Город ещё спит, но чуткое ухо различает первые признаки пробуждения. Трамвая ещё нет, но трели, сопровождающие его выход из парка, из-за поворота уже раздаются в воздухе. Лёгкое дребезжание колёс о рельсы – первый звук будильника. Кондуктор не спешит проверить законность проезда, не раздаёт билеты, он успеет опустошить карманы перед метро, а пока он мирно дремлет на законном месте, собирая пассажиров и не мешая пробуждаться другим.
Улицы, ещё минуту назад мирно спавшие, теперь обильно умываются водой из поливальных машин. Тротуары моют водой и протирают щётками, и только у мусорных урн, зелёных насаждений и внутри остановочных козырьков усердно трудятся, подметая, дворники-люди. Их легко отличить по оранжевым курткам от других, возящихся здесь же в мусоре и собирающих стеклотару и алюминиевые банки, или от тех, кто мирно, до проезда на медленной скорости милиции, спит на скамейках остановок.
На мокром асфальте мозаично играют зелёные, жёлтые и красные цвета, соревнуясь по красоте с мраморными прожилками на небе. Постепенно улицы заполняются спешащими на работу или за город. Окна домов под лучами молодого активного солнышка превращаются в поляны цветов. И запах сигаретного дыма, так бивший в голову от отдельных любителей покурить, уже не заметен – город проснулся.