Алексей Макаров – Становление. Путь по юношеству (страница 2)

Она пыталась что-то сказать ему, чтобы хоть что-то изменить в поведении сына, а в ответ получала только одни огрызания. В конце концов её терпенье лопнуло.

В то утро, когда Лёнька ещё спал после ночного возвращения домой, она попыталась с ним поговорить.

Подойдя к храпящему и излучающему миазмы алкоголя сыночку, она попыталась разбудить его.

– Лёня, – она осторожно дотронулась до его плеча. – Проснись, сынок, нам надо поговорить, – ласково попросила она.

Но в ответ на её попытку поднять сына, тот только перевернулся на другой бок и, отмахнувшись от неё, грубо выматерился.

За что её обложили? За любовь, ласку и заботу, которую она отдала любимому сыночку? Это что, награда за всё пережитое и выстраданное? Она не могла найти ответа.

И тут, что-то больно кольнуло в её сердце. Как-то сразу перед глазами встала картина, когда её пьяный отец в гневе гонялся за ней и матерью по дому, чтобы избить.

Нет! Она не хотела, чтобы её сын уподоблялся своему деду, которого и в глаза никогда не видел. Непроизвольно руки в гневе у неё сжались и она, до боли в костяшках пальцев, сжала мокрое полотенце, которое держала в руках.

Теперь перед ней находился не её сын. Перед ней встали все обиды её детства, а от огромного нежелания, чтобы и с её сыном случилось то, что стало с её отцом, она, сорвав с Лёньки одеяло, со всей силой принялась хлестать его полотенцем.

– Ах ты, алкаш малолетний! – зло кричала мама. – Я тебе покажу, как мать посылать! Я тебя научу, как надо с матерью разговаривать! Ты у меня научишься, как вести себя в доме, где тебя кормят и поят. Ты узнаешь у меня, как с матерью надо обращаться! – громко выкрикивала она, вкладывая всю силу в каждый удар по зарвавшемуся нахалу.

От такой побудки Лёнька с вытаращенными глазами соскочил с кровати и забился в угол комнаты. Но разбушевавшуюся маму не так-то легко остановить. Она и там достала Лёньку, с прежней силой охаживая его мокрым полотенцем.

Удары мокрого полотенца особой боли Лёньке не причиняли, только каждое прикосновение мокрой ткани обжигало кожу.

Все выходы из угла, куда его загнала мама, оказались перекрытыми, и Лёнька от наносимых ударов только закрывался обеими руками, но, поняв, что маму так не остановить, применил отработанный приём, с которым выходил из угла ринга, куда загонял его противник.

Он резко пошёл маме навстречу и, обхватив её обеими руками, перекрыл возможность наносить удары.

– Мам! Ты что? – Прокричал он разъярённой женщине, чтобы как-то привести её в чувство. – Не надо! Перестань! Объясни! Зачем? Почему?

Рыдающая мама попыталась вырваться из объятий сына, но это у неё не получилось. Он крепко держал её обеими руками. Почувствовав, что сил бороться у неё больше нет, она разрыдалась и, в бессилии опустив руки, уронила голову сыну на грудь.

– Зачем? Почему? А тогда скажи мне, почему ты пьянствуешь? – уже причитала мама. – Зачем ты бродишь где-то по ночам? Тебе что? Дома плохо, что ли? Разве я не делаю всё, чтобы ты почувствовал себя дома? Разве тебе здесь не рады? Почему ты стал такой чёрствый и жестокий? – и залилась горькими слезами.

А что мог ответить Лёнька на её слова? Конечно, мама во всём права. Он зарвался и обнаглел. Действительно, он, кроме себя любимого, вокруг ничего не замечал и делал только то, что считал для себя необходимым.

Если раньше, перед отъездом на учёбу, он помогал маме во всём по дому, следил за братьями, то теперь он и палец о палец не ударил по возвращении домой.

Проснувшись утром и поев, он даже не мыл за собой посуду, не говоря уже о том, чтобы убрать постель и навести порядок в комнате.

На улице он почувствовал эйфорию вседозволенности и вседоступности, поэтому не имел никакого желания подчиняться домашним правилам. Ему так надоела годовая муштра в училище, поэтому он всеми способами старался избавиться от порядков и условностей, ограничивающих его свободу.

Мама, поняв, что сын не выпустит её из рук, подняла на него голову и сдавленным от рыданий голосом тихо попросила:

– Отпусти меня. Мне же больно.

Лёнька разжал руки, и мама, резко развернувшись, пошла из комнаты, но в дверях остановилась, обернулась и ещё подсевшим от рыданий голосом, но уже твёрдо произнесла:

– Вот сегодня папа приедет, и я ему всё расскажу. Пусть он решает, что с тобой делать. У меня сил бороться с тобой больше нет. И поверь мне, я ему распишу все твои похождения, – уже жёстко закончила она и ушла к себе в комнату.

У Лёньки сразу ёкнуло под ложечкой. Вот этого он хотел меньше всего.

Папа для Лёньки являлся непререкаемым авторитетом. Лёнька всегда слушался советов, даваемых ему папой во время их частых бесед. А сейчас после года учёбы они с папой так ни разу и не поговорили. Лёнька хотел всем, что произошло за этот год, поделиться с папой, но тот только одну ночь провёл дома, а остальное время находился на севере области на многочисленных приисках.

Вот и сегодня, когда папа должен приехать, Лёнька хотел поговорить с ним о многих проблемах, тревожащих его. Но он никак не мог представить себе, что их беседа начнётся с разборов его похождений.

Нет, Лёнька не боялся предстоящего разговора, когда услышал слова мамы, что она всё расскажет папе. Ему стало нестерпимо стыдно оттого, что все папины надежды на сына провалились и он не оправдал его доверия.

Что все его успехи и достижения, которых он добился за этот первый год учёбы, пойдут насмарку только из-за того, что он так нагло и нахально повёл себя дома, а особенно перед мамой.

От стыда и переживаний он не знал, куда себя деть. Ему захотелось куда-то скрыться, провалиться. Поэтому, наскоро одевшись, он ушёл в конец огорода и залез на бывший сеновал, где в своё время хранил сено для кроликов.

Там до сих пор оставалось немного сена, на котором лежал старый матрас. Устроившись на нём, Лёнька ждал возвращения папы и предстоящего нелёгкого разговора, всячески выдумывая оправдания своему поведению.

Но от этих раздумий в его голове только крутились невесёлые мысли. И он всё чётче понимал, что полностью неправ и оправданий ему нет.

Вскоре он услышал, как в доме раздались весёлые крики братьев, означавшие, что они радуются приезду папы.

Лёнька слез с сеновала и направился к дому.

Войдя в дом, он увидел стоящего в коридоре папу, которого с обеих сторон обнимали братья, и маму, как-то рассеянно стоящую в стороне.

Папа окинул Лёньку радостным взглядом.

– А, сынок! Здравствуй, родной! Иди, иди сюда, я тебя обниму, – протянул он руки к нему.

Но тот от этих слов замешкался, а выражение радости на лице папы пропало. Он в недоумении посмотрел на сына.

– Что случилось? – как-то настороженно произнёс он и перевёл взгляд на маму.

– Случилось, – горестно выдохнула мама.

Ничего не понимая, папа стоял посередине коридора и смотрел то на маму, то на Лёньку. Братья, увидев, что настроение у папы изменилось, тоже отошли от него.

– Что случилось-то? – уже настороженно вновь спросил папа, глядя маме в глаза.

Он всегда так беспокоился о её здоровье, так оберегал её от всяческих стрессов, что любое изменение в настроении мамы его всегда сильно огорчало. Ведь для того, чтобы восстановить её спокойствие, он предпринимал множество усилий, даже если это шло во вред его собственному здоровью.

Поэтому известие о том, что мама расстроена, его сразу вернуло из состояния эйфории и радости от встречи с семьёй в реальность.

Мама ещё раз посмотрела с обидой на Лёньку и, взяв папу за руку, потянула его в спальню.

– Пойдём, я тебе всё расскажу, – тихо произнесла она.

Когда дверь в спальне закрылась, Лёнька почувствовал себя самым несчастным человеком на свете.

«Что-то сейчас будет?» – прокралась в его мозг трусливая мыслишка.

А того, что произойдёт, пришлось ждать очень долго.

Порой из-за двери спальни неслись то всхлипывания мамы, то папин раздражённый бас, то стояла тревожная тишина. Но вот громкие разговоры утихли и слышался только папин рокочущий бас, всегда влияющий на маму как успокаивающее средство.

Наконец дверь открылась, и папа прошёл на кухню. Там послышался жалостный скрип стула, на который он сел, и по дому разнёсся запах папиросного дыма. Через некоторое время прозвучал рык, не предвещающий ничего хорошего:

– Леонид! Иди-ка сюда!

Лёнька, как обгадившийся пёс, на полусогнутых ногах просочился на кухню и встал у косяка двери, опасаясь пройти дальше.

Папа сидел за столом и, не глядя на вошедшего Лёньку, курил. Докурив папиросу, он из-под густых бровей грозно взглянул на сына. Такой взгляд ничего хорошего не предвещал.

Если бы это произошло лет семь назад, то Лёньку бы нещадно выпороли. Но с тех пор папа не прикасался к нему и пальцем, только при особых провинностях вёл с ним разговоры один на один, не вмешивая в них маму.

Эти разговоры иной раз оказывались похлеще, чем порка, и надолго запоминались Лёньке.

Вот и сейчас он ждал, что с ним начнут душещипательную беседу и будут рассказывать ему, какой он нехороший и что ему надо сделать, чтобы загладить свою вину перед мамой.

Но ничего подобного не произошло.

Папа уничтожающе посмотрел в сторону сына и чуть ли не прорычал:

– Всё! Хватит издеваться над матерью! Я не верил, что мне рассказывали про тебя, думал, что наветы, а оказалось, что всё – правда. И эта правда оказалась даже страшнее, чем я себе представлял. – Папа сделал паузу и, усмехнувшись, таким же строгим голосом, но уже с издёвкой продолжил: – Ты же у нас взрослый парень! Ты же у нас всё можешь! И девок по кустам обжимать, и водку с дружками лакать, и на мать наплевать. Поэтому я с тобой антимоний разводить не буду. Завтра же поедешь в тайгу!