Алексей Макаров – Приключения хорошего мальчика (страница 9)
Как только дым наполнил рот до отказа, Лёнька его выдохнул и, закатив глаза, специально свалился со стула. Тут он принялся изображать то, что на самом деле происходило с ним на чердаке. Он искусно изображал все прежние рвотные конвульсии, кашель, вопли, слёзы, корчась и катался по полу комнаты, якобы это действительно происходит с ним сейчас.
А слёзы текли по-настоящему. Рёв из горла и кашель на самом деле вырывались неподдельными.
Орал Лёнька больше всего от страха, ведь не изобрази он этот спектакль, быть бы ему в итоге поротым как сидоровой козе. А что у папы рука тяжёлая, Лёнька не раз пробовал. Поэтому, страшась предполагаемой расправы, орал он и вопил от души.
Первой не выдержала мама. Она с криками и стенаниями бросилась к своему сыночку. Подхватила Лёньку на руки и принялась целовать его лицо, глаза и, вытекающие из них слёзы.
– Ты что же это такое сотворил?! Ты же ребёнка чуть не убил! – кричала она в лицо растерявшемуся папе, а тот только бормотал:
– Ну как же так? Ну, только раз? Да не может же такого быть…
Но мама не обращала внимания на папины слова. Она быстро унесла Лёньку в ванную комнату, раздела и поставила под тёплый душ. Слёзы потихоньку смешались с тёплыми струями воды и рыдания постепенно прекратились.
Вынув сыночка из ванны, мама завернула его в тёплое полотенце и уложила в кровать, а сама легла рядом. Всхлипывания стали затихать, и Лёнька провалился в сон.
Утро стояло прекрасное. Долина только начала прогреваться восходящим из-за гор солнцем. Внизу слышался вечный рокот Ардона, а в палисаднике у дома не ощущалось ни единого дуновения ветерка.
Вместе с мамой Лёнька вышел из дома. Навстречу им попались тётя Галя с потрёпанным Черёмой.
– Ты уж доведи моего оболтуса до школы, – попросила она маму, а сама заспешила в другую сторону.
Взяв обоих мальчишек за руки, мама привела их в школу, поцеловала Лёньку в щёку и погладила по макушке.
– Смотри, будь хорошим мальчиком, – в напутствие проворковала она, достала кошелёк и дала скромно молчащему сыночку двадцать копеек. – А это потратишь в буфете. По своему усмотрению, – напомнила она и, ещё раз чмокнув своего херувимчика в щёку, развернулась и пошла на работу.
Двери школы за мамой закрылись, а до звонка на урок оставалось ещё минут десять.
Тут Лёнька взглянул на понурого Черёму.
– Ну что? – участливо поинтересовался он. – Лупили вчера?
Черёма пошевелил лопатками и поёжился:
– Отец как сдурел, ремнём лупил прямо по спине.
– И ты что, ни в чём не сознался? – с ехидцей смотрел Лёнька на несчастного и взъерошенного Черёму.
– Да ты что? Он бы меня тогда вообще бы убил, – угрюмо пробубнил тот в ответ.
– Ну и дурак. А я всё рассказал и мне мама, видишь, даже двадцать копеек дала на пирожки, вместо пяти. И это всё за правду. – Гордо сообщил Лёнька.
– Дашь укусить? – и тут Лёнька почувствовал, что Черёму сегодня даже не покормили или у него после порки, отсутствовал аппетит.
– Конечно, – утвердительно кивнул Лёнька. – После первого урока прибегай к буфету. – Предложил он, собираясь бежать к себе в класс, а в ответ увидел большие добрые глаза своего друга.
– А курить я всё равно буду, – упрямо пробурчал Черёма.
Лёньку как будто окатило холодной водой. Он повернулся к Вовке и, подойдя вплотную к нему, пригрозил:
– Если закуришь, за пирожком на перемене не подходи, – и рванул к себе в класс.
Насколько Леониду Владимировичу известно, Вовка Черёмин так никогда больше и не курил, хотя его перипетии судьбы заставили это сделать.
Вой волка
Как всегда, после школы делать оказалось нечего. В школе хорошо.
На уроках можно сидеть и делать вид, что слушаешь Прасковью Антоновну, а самому вспоминать про приключения индейцев, прочитанных в романах Майн Рида или Фенимора Купера или мечтать о чём-нибудь хорошем. Например, о прошедшей рыбалке, поездкой в горы с папиными друзьями или о том, как собирали грибы в Бадкинском ущелье прошедшим летом.
Хотя, если Лёньку неожиданно спрашивали, о чём только что говорилось на уроке, он мог дословно всё пересказать, и Прасковья Антоновна всегда этому удивлялась.
Но, несмотря на такую особенность, она специально пересадила Лёньку с Женькой со среднего ряда и передней парты, в первый ряд на первую парту перед своим столом.
Это для того, чтобы Лёнька всегда находился у неё на виду и не натворил каких-нибудь пакостей.
Это произошло не просто так. Прасковья Антоновна с Лёнькиной мамой очень озадачились его поведением.
Многих осетинов оставили на осенние занятия по русскому языку и арифметике после первого класса, а Лёньку…
Прасковья Антоновна сомневалась переводить ли его во второй класс с таким поведением или оставить на второй год следующей учительнице.
Сейчас Леонид Владимирович понимал, что они применили один из воспитательных педагогических приёмов. Но он почему-то на Лёньку не подействовал.
Лёньке в конце учебного года в первом классе оценку по поведению не поставили. Графа по поведению оставалась незаполненной. Ему объяснили, что, если там появится двойка, то его оставят на второй год в первом классе. А для того, чтобы исправить её, Лёньке требовалось пройти специальное испытание по поведению в августе перед началом занятий во втором классе.
Если он покажет свою усидчивость, то его переведут во второй класс. Ну, а если нет, то ему грозило стать второгодником из-за своего поведения. Но перевод во второй класс зависел только от решения учительницы и об этом Лёнькины мама с папой очень серьёзно с ней разговаривали.
От Лёньки требовалось приходить в школу в девять часов утра и сидеть спокойно за партой четыре часа, пока все осетины не выучат арифметику или русский язык.
И вот так на первой паре в третьем ряду ему приходилось проводить четыре часа.
Конечно, после окончания таких занятий, Лёньку у дверей школы ждал Таймураз, а иногда и Женька. И они вместе убегали в ущелье и носились там по лугам.
Какие же трудности испытывал Лёнька, чтобы высидеть эти четыре урока с второгодниками, которые не могли понять объяснений Прасковья Антоновны! Это невозможно описать!
Лёнька, иногда пытался помочь этим несчастным, но вездесущее око учительницы не позволяло ему этого сделать, каждый раз грозившей выгнать его с занятий. Ну, а если она его выгонит, то придётся Лёньке снова идти в первый класс. А ему этого ой как не хотелось…
Поэтому поняв, что лучше спокойно отсидеть и получать за каждый отсиженный день пятёрку, Лёнька смирился. На каждый вопрос, заданный второгодникам, он уже заранее знал все ответы. Ведь они их уже проходили в первом классе. Лёньке казалось странным, почему его одноклассники не поняли всё это во время школьных занятий. Ведь объясняли же всем одинаково. По какой-то причине они ничего не поняли и теперь доучиваются, чтобы перейти во второй класс. А его за что тут держат? Чему его учат? Смирению, что ли?
И он, как и приказали, молча сидел в стороне от своих одноклассников на дальней парте в крайнем ряду.
Руки под партой. Ни слова не скажи. Это таким образом он исправлял свою двойку по поведению.
Но у парты есть крышка. Она поднимается. А между партой и крышкой всегда остаётся щель.
Первые дни в эту щель Лёнька разглядывал только свои руки. Через неделю он начал приносить в карманах солдатиков, привезённых ему папой из Москвы.
С виду он сидел смиренно, понурясь. Но его руки воевали. Иногда с двумя солдатиками, а иногда и с четырьмя сразу.
Главное, ничем себя не выдать учительнице и сдерживать себя, чтобы не сделать подсказки особо «одарённым» одноклассникам, когда они «тормозили» от вопросов учительницы.
Если Лёнька не сдерживался, то Прасковья Антоновна сразу прерывала его:
– Макаров, сиди спокойно, – каждый раз прерывая попытки Лёньки вмешаться в процесс обучения.
– Ой, Прасковья Антоновна, я совсем забылся, – отвечал Лёнька и делал скорбную физиономию, вновь утыкаясь взглядом в парту.
После этого учителка про него забывала, и он мог спокойно продолжать играть в солдатики.
Но вчера Таймураз принёс Лёньке патрон от мелкашки. И сейчас он держал его в руках. Под щелью он его разглядывал и так заинтересовался этим патроном, что потерял бдительность.
Надо ним возвышалась Прасковья Антоновна. Она с треском откинула крышку парты и перед её всевидящим оком предстали Лёнькины шаловливые ручонки с неразряженным патроном в руках.
Прасковья Антоновна медленно изъяла патрон из его рук, прошла к столу, сняла очки, спокойно выдохнула и тихим голосом произнесла:
– Макаров, марш отсюда. Чтобы я тебя больше здесь не видела до первого сентября.
От её приказа Лёньку смыло из класса с оставшимися тупариками, как волна прибоя смывает пену с береговых камней.
На улице его ждали Таймураз и Женька. Они долго смеялись после того, как Лёнька рассказал, что у него отняли патрон, и не жалели о его потере. Потом сорвались и с криками и гиканьем побежали вверх по дороге, вдоль Бадки к Поляне Растерях, второму мосту, на альпийские луга, где было так хорошо и свободно.
А вечером…
Папа с мамой разговаривали с Лёнькой целый вечер. Больше, конечно, говорил папа, объясняя всю недостойность Лёнькиного поведения.
А для того, чтобы показать, что их сын не такой уж и безобразный хулиган, Лёнька стоял перед ними, слушал их правильные слова и из его глаз градом лились правдивые слёзы, чтобы действительно доказать, что он и вправду всё сказанное осознал и собирается в кратчайшее время исправиться.