Алексей Макаров – Приключения хорошего мальчика (страница 12)
Они от этого смеялись, показывая друг на друга пальцами и ели полусырую картошку, хоть и твёрдую, но до безумия вкусную.
Если оторвать подгоревший край, то она там оказывалась даже сладкой. Мальчишки чувствовали себя на необитаемом острове, на котором им удалось выжить.
Но тут перед ними вырос здоровенный мужик, что-то орущий по-осетински. Он сграбастал мальчишек в охапку, вытащил из-под крыши сарая и вцепился им в уши. И тут уже по-русски начал кричать на них.
– Вы что надэлали!? Вы зачем захотели загорэть мой сарай? Где твой родители? Они мнэ сейчас за всё заплатят! Я вам всэ ваши уши оторву!
Лёнька с Черёмой от такого отношения к своим персонам только орали, вопили и визжали от боли и неожиданности, что их спасение на необитаемом острове так печально закончилось.
А в это время какие-то женщины заливали костёр водой и громко-громко причитали.
И вот так, визжащих, орущих от страха, перепуганных, прокопченных, этот страшный мужик дотащил до дома.
А там во дворе стояли Лёнькина мама и тётя Галя. Мама Черёмы. Они потеряли своих сорванцов и пытались их найти.
Мужик бросил мальчишек к ногам матерей.
– Ви знаетэ, что они только что не сожгли мой дом и моих баранов? Куда ви смотрела? Ви что не можэте смотрэть за своими дэтями? Если у мэнэ что-нибудь сгорело, ты будэшь платить, – грозно пообещал он, развернулся и ушёл.
Ну а теперь наступило самое страшное. Расплата за содеянное.
Тётя Галя взяла своего сыночка за шиворот, а затем последовал и Лёнькин черёд.
Его так же за шкварник, без всяких рассусоливаний затащили в квартиру и долго-долго воспитывали через одно очень доходчивое место.
А утром, как всегда, тётя Галя во дворе попросила Лёнькину маму довести своего сыночка до школы. У мамы ещё оставалось время перед работой сделать это, а до поликлиники, где работала тётя Галя, очень далеко, и поэтому она сильно торопилась.
– Ты уж и моего пожарника прихвати, – усмехаясь, попросила она Лёнькину маму.
Взъерошенный Черёма выглянул из-за юбки матери и посмотрел на Лёньку невинными глазами. Когда его мама ушла, Лёнька шепнул своему другу:
– Ну, что? Лупили?
Тот, поёжившись, кивнул, а Лёнька заговорщицки прошептал:
– И меня тоже. Но зато мы знаем, как выживают индейцы, – и ободряюще подмигнул Черёме, на что тот только улыбнулся.
Мама взяла ребят за руки и повела в школу. А они, иной раз, когда обгоняли её, смотрели друг другу в глаза и, понимающе, смеялись.
Картошка
(записано по воспоминаниям школьника)
На этой неделе папа пришёл домой и сообщил приятную новость, что ему выделили участок земли, находящийся в Бадском ущелье. Сейчас туда надо доставить трактор, который распашет землю для всех желающих посадить картошку, чем папа и займется в ближайшие дни.
И вот, в субботу вечером, папа пришёл с работы домой счастливый и довольный:
– Всё, земля распахана! – радостно сообщил он маме. – Завтра мы поедем сажать картошку. Для этого я в сарай привёз два мешка мелкой картошки для посадки, – пояснил он, увидев её удивление.
Папа планировал сделать погреб в сарае, куда можно складывать будущий урожай.
С погребом пока дело не сдвинулось с места, но Лёнька знал, что во втором помещении сарая, папа обязательно сделает яму под него.
Там надо только распилить пол и выкопать для него глубокую яму, а потом досками зашить стены.
Папа знал, как это делается, и уже несколько раз рассказывал Лёньке, как он сам помогал своему папе строить такой же погреб. Ну, и, конечно, он очень хотел, чтобы в этом помогали ему его сыновья. Лёнька очень хотел помогать папе в строительстве погреба, но Вовка, его средний брат, не особо радостно воспринял это событие. Ну, а куда он денется, если папа захочет привлечь своих сыновей к такой важной работе. Будет копать, как миленький.
Поэтому, сегодня, в субботу Лёнька чуть ли не прыгал от радости, что завтра он поедет в горы на поля и будет там сажать картошку.
Вечером Лёнька с трудом уснул, но утром проснулся самый первый.
Будильник ещё не зазвонил, как он уже встал и пошёл проверить, сколько же сейчас времени.
В детской комнате на стене висели гиревые часы с маятником. Их надо заводить каждый день. Для этого одну гирю приходилось каждое утро оттягивать до отказа вниз.
Папа как-то раз привез Лёньке конструктор для сборки часов, и он сам его собрал. Получились часы с кукушкой. Но кукушка почему-то перестала выскакивать и куковать. Этому все обрадовались. А то, поначалу, кукушка куковала ночью каждый час и никому не давала спать.
Ну а часы, всё равно шли, хоть и показывали цену масла на Луне. За сутки они убегали на пять минут вперед, а то и более. Поэтому, Лёньке приходилось каждое утро вставать, подводить гири и сравнивать время с часами, стоявшими на кухне.
Кухонные часы старинные и они всегда показывали точное время, несмотря на свой почтенный возраст.
Встав с кровати, Лёнька осторожно, чтобы не разбудить маму, пошёл посмотреть на кухню, сколько сейчас времени.
Но мама всё равно услышала, что он встал и тоже поднялась. Она начала готовить завтрак, а Лёнька старался ей помочь в этом.
Скорее всего, он мешал маме, но она, при любой возможности, гладила его по голове и одаривала улыбкой.
Потом они вместе принялись готовиться к сегодняшнему путешествию.
Лёнька с вечера приготовил себе всю одежду, которая бы понадобилась для сегодняшней поездки.
Мама разбудила папу, растолкала Вовку, заставила всех умыться, одеться и они сели завтракать.
В конце завтрака раздался телефонный звонок.
Папа вышел в коридор и поднял трубку телефона.
Это звонил шофер дядя Гриша. Он доложил, что машина готова и спрашивал о времени, когда можно подъехать.
– Подъезжай, хоть сейчас. Мы уже готовы к выезду, – сказал папа в трубку, а потом скомандовал: – Всем собираться! Сейчас выезжаем.
Мальчишки сразу же кинулись к сложенным сумкам и через пару минут вышли на лестничную площадку.
Мама заперла дверь, и все спустились во двор.
Машина к этому времени уже стояла внизу.
Дядя Гриша вышел из своего знаменитого ГАЗИКА с брезентовым верхом и помог папе сложить вещи в багажник.
От дома дядя Гриша поехал по мосту через реку Ардон, а потом по улице до школы, откуда начиналась дорога в Бадкинское ущелье.
Дорога шла круто вверх. Мотор машины натужно гудел, но дядя Гриша уверенно вел её вверх по неровной и извилистой грунтовой дороге.
Машину кидало то влево, то вправо. Но, дядя Гриша очень опытный шофёр и поэтому по узкой, каменистой дороге ехал всё выше и выше.
Доехали до первого моста. Не стали останавливаться и пересекли его. Дальше шли второй мост, третий и четвертый.
В ущелье было темно из-за отвесных скал, заслоняющих солнце. Там слышался только рокот необузданных вод Бадки.
Хоть полноводье спало, и первая вода после таяния снегов ушла, а Бадка стала намного мельче, но всё равно, она грозно шумела. Брызги пены с камней, иной раз, когда машина переезжала через мосты, попадали на лобовые стекла.
После четвертого моста машина выехала в долину.
Бадкинское ущелье в этом месте раздавалось и взгляду открывалась широкая долина с пологими горами по обе её стороны, где по дну текла речка Бадка. Это сейчас она была Бадкой с чистой, прозрачной водой, мирно тёкшей между громадными валунами. А ранней весной или в конце лета, её уважительно называли Баддон, рокочущий почти чёрной водой и перекатывающий громадные валуны по руслу своего течения.
Вдали виднелись заснеженные пики гор, а слева и справа располагались пологие, поросшие редкими соснами, горы.
В своё время, наверное, сосен здесь росло много. Но бельгийцы, строившие поселок и проводящие разведку полиметаллов в этих районах, безжалостно вырубили все леса, а сосны, оставшиеся только на вершинах, сами со временем засеяли новой порослью склоны гор. И то, они занимали только верхнюю часть пологих склонов.
А летом здесь на склонах вырастала сочная, зеленая трава, чуть ли не по пояс Лёньке.
В некоторых местах яркими багровыми пятнами цвели маковые поля.
Везде простиралось бешеное разнотравье. Воздух насыщался ароматом трав и цветов, а вокруг стояла тишина и покой.
Лёнька знал о том, что чем выше поднимаешься вверх по пологим склонам гор, тем меньше слышался шум Бадки. Это он ощутил, когда со своими друзьями носился здесь по альпийским лугам.
Здесь, на этих пологих склонах, стояла абсолютнейшая тишина, нарушаемая только шелестом трав, сдобренная запахом хвойных деревьев.