Алексей Махров – Июль 1941 года. Книга 5 (страница 2)

Не пригибался.

Просто размеренно шёл по полю с пистолетом в руке, четко видимый со всех сторон в своем черном кителе и фуражке с «крабом».

Увидев командира, из ближайшей стрелковой ячейки выбрался моряк. Перехватив поудобнее «СВТ», молча приблизился к Максимову и пошел рядом.

За ним из соседней ячейки поднялся ещё один. Через несколько секунд по всей позиции появились десятки чёрных фигур. Вся рота без команды поднялась в атаку за своим командиром.

Только сейчас стало особенно заметно, что все они в бескозырках.

Выстроившись неровной цепью, выставив вперед ножевые штыки, моряки двинулись на врага. Сначала шагом, но темп постепенно ускорялся.

Кто — то уже перешёл на лёгкий бег.

Цепь постепенно разгонялась.

Я стоял в окопе и смотрел на эту картину в полном обалдении. Никогда, ни в прошлой жизни, ни в этой, я не видел такого зрелища.

До залегших немцев оставалось метров пятьдесят. Из бегущей цепи громко заорали:

— Полундра — а–а!

Крик подхватили десятки глоток.

Чёрные бушлаты врезались в неровную линию привставших немцев. Замелькали штыки.

Я сам не понял, как я оказался наверху. Вот вроде бы только что стоял в окопе, и вот уже бегу по полю с автоматом в руках, ревя изо всех сил привычное «Ура — а–а — а!»

Справа мелькнул Зимин.

Чуть левее бежал Смирнов.

Гаврилюк появился с другой стороны и начал обгонять меня, тоже крича во всю глотку.

Климчук пыхтел где — то сбоку, ругаясь сквозь зубы.

Немцы начали вставать нам навстречу. До них оставалось совсем немного. Я даже увидел на морде ближайшего солдата выражение крайнего удивления. Пару мгновений этот урод пялился на быстро приближающихся русских и вдруг, заверещав, как заяц, рванул назад. За ним устремилось множество его камрадов. Некоторые бросали тяжелое оружие, мешающее бежать — пулеметы и минометы.

— Полундра — а–а! — орали моряки, орудуя штыками и прикладами.

Вражеские пехотинцы, не выдержав удара, массово ломанулись назад.

Даже танк, до этого медленно пятившийся, попытался ускориться, но не успел — на башне мелькнула фигура в черном бушлате, моряк метнул в люк гранату, и через несколько секунд внутри танка грохнул взрыв.

Только когда фрицы вырвались из рукопашной схватки и, сверкая пятками (в прямом смысле сверкая — подковками на каблуках сапог) устремились к далекому лесу, моряки начали стрелять. Кто присев на колено, кто стоя — открыли просто ураганный огонь из своих самозарядных винтовок в спину бегущих, сокращая поголовье скотов на нашей земле.

Немецкий боевой порядок рухнул. Перед нами по полю улепётывали разрозненные группы пехотинцев, ещё несколько минут назад уверенно шедших в атаку, а теперь думавших только о том, как увеличить расстояние между собой и «чёрной смертью».

Моряки не давали противнику опомниться, стреляя с коротких остановок. Пули настигали бегущих одного за другим.

По полю снова разносилось «Полундра!», уже не такое стройное и мощное, как перед столкновением, а рваное, злое, возникающее то слева, то справа. Моряки гнали врага, и казалось, что остановить их теперь не сможет вообще ничего.

Я тоже продолжал бежать, периодически останавливаясь и вскидывая к плечу «МП–40». Дыхание уже давно сбилось, но тело ещё держалось на бешеном выбросе адреналина. В ушах гремело сразу всё: собственный пульс, крики, выстрелы «СВТ», резкие очереди автоматов, хлопки немецких винтовок откуда — то слева. Знакомый звон после контузии словно отступил на второй план, растворившись в общем шуме.

Передо мной мелькнул брошенный «МГ–34». Пулемёт лежал среди примятой травы, рядом валялась патронная коробка, крышка которой раскрылась при падении. Чуть дальше бросили легкий миномёт, рядом с ним — кофр для мин.

Гаврилюк оказался впереди меня метров на двадцать. Его худая спина то исчезала за бегущими моряками, то снова появлялась. Зимин держался правее. Смирнов бежал почти вровень со мной, а Климчук заметно отстал.

Немцы стремительно приближались к месту «парковки» грузовиков. До леса оставалось ещё далеко, и на открытом пространстве им негде было укрыться, кроме как за машинами. Однако водители быстро сообразили, чем это им грозит, и начали разворачиваться, сталкиваясь друг с другом. И вскоре на дороге остались только поврежденные машины.

«Четвёрка», которая только что пятилась к лесу, уже горела после взрыва внутри башни, густой чёрный дым поднимался из люков вертикально.

Я поймал себя на том, что хочу бежать дальше. Не потому, что видел впереди какую — то новую цель, а просто потому, что противник отступал, а мы наступали, и это ощущение оказалось неожиданно сильным. Хотелось догнать и перебить всех до единого.

Но именно в этот момент капитан — лейтенант, ведущий своих бойцов, остановился и поднял руку с «ТТ». Лицо у него уже не было таким невозмутимым, как пять минут назад. Щёки покраснели, китель распахнулся у горла, фуражка чуть съехала назад, но голос прозвучал удивительно твёрдо.

— Всё! Хватит! Прекратить контратаку! Назад, родимые! — громко скомандовал Максимов.

Большинство моряков, услышав приказ командира, пробежали ещё несколько шагов по инерции и начали тормозить. Но пара десятков так увлеклись преследованием, что продолжали гнать немцев. Вернуть их удалось только минуты через две.

Я тоже остановился и едва не рухнул. Пока ноги работали «в автоматическом режиме», организм ещё терпел. Стоило замереть, как всё накопившееся за последние минуты навалилось одновременно. Сердце колотилось так, будто пыталось пробить рёбра изнутри, воздух входил в лёгкие жадными болезненными вдохами, а поле перед глазами неожиданно качнулось влево. Я широко расставил ноги, переждал и заставил себя смотреть только на неподвижную линию горизонта.

Зимин оказался рядом почти сразу. Он тоже дышал тяжело, но держался гораздо увереннее.

— Вовка, тебя опять ведёт, — обеспокоенно заметил сержант, внимательно всматриваясь мне в лицо.

— До окопа дойду, — упрямо произнёс я, вытирая рукавом пот со лба. — Главное, чтобы земля перестала изображать море.

Зимин поморщился, но спорить не стал. Сам он выглядел не намного лучше: лицо побледнело, на лбу и висках выступил пот, однако взгляд оставался ясным. Всего час назад мы лежали в госпитале, а теперь стояли посреди поля боя после рукопашной атаки, что само по себе говорило о нашем отношении к врачебным рекомендациям больше любых слов.

Я повернулся к лесу.

Отступающие немецкие пехотинцы оторвались уже достаточно далеко. Некоторые всё ещё бежали, часть перешла на быстрый шаг, но строй не восстанавливался. Даже отсюда было видно, что о немедленной новой атаке речи быть не может. Несколько немецких солдат тащили раненых товарищей, другие просто стремились добраться до деревьев как можно быстрее.

Лес теперь воспринимался совсем иначе, чем несколько минут назад. Пока мы находились в ячейках, он был далёкой тёмной полосой, из которой выползала немецкая колонна. Сейчас до него оставалось уже не так много открытого пространства, и именно поэтому команда Максимова была абсолютно разумной. За деревьями находилась гаубичная батарея. Там могли оставаться немецкие резервы. Там противник получал укрытие, а мы уже не имели преимущества неожиданности.

Я оглянулся назад.

Стрелковые ячейки отсюда практически не различались. За время атаки мы удалились от них примерно на пятьсот метров, может быть, немного меньше. Поле между нами и юго — западной окраиной города было совершенно открытым. Любой немецкий артиллерийский наблюдатель, следивший за боем, теперь точно знал, откуда поднялась рота.

Маскировка свою работу выполнила.

Но второй раз спрятать здесь сотню бойцов уже не получится.

Максимов явно думал о том же. Он быстро прошёл между своих людей, жестами разворачивая тех, кто ещё смотрел в сторону леса, и несколько раз повторил приказ возвращаться. Никто не спорил. Боевая горячка постепенно уходила, а вместе с ней возвращалось понимание, что победа в контратаке вовсе не означает конец боя.

Моряки начали двигаться обратно к своим позициям.

Только сейчас стало ясно, что без потерь не обошлось — из травы то и дело раздавались стоны и бойцы подхватывали раненых товарищей. Несколько чёрных бушлатов остались неподвижными. Победа перестала выглядеть такой лёгкой.

Мы с Зиминым двинулись обратно. Первые шаги дались тяжело. После резкой остановки ноги словно налились свинцом, а звон в ушах вернулся с удвоенной силой. При каждом повороте головы изображение слегка запаздывало, и приходилось переводить взгляд плавно. Желудок неприятно сжался, появилась знакомая лёгкая тошнота.

— Давай руку, — предложил Зимин, заметив, как я снова качнулся.

— Сам справлюсь, — проворчал я.

Мы прошли ещё несколько метров. Дыхание постепенно успокаивалось, зато голова становилась тяжелее. Я уже начал жалеть, что не принял помощь, но признаваться в этом Зимину не собирался.

На земле всё чаще попадалось немецкое оружие. Моряк, шедший чуть впереди нас, остановился, поднял пулемёт, проверил его и забрал вместе с коробкой.

Чуть дальше второй боец нашёл ещё один «МГ–34». Этот лежал рядом с убитым немецким пулемётчиком.

Никто не устраивал специального сбора трофеев. Бойцы брали только то, что попадалось непосредственно по дороге назад и действительно могло пригодиться. Пулемёты, боеприпасы, гранаты, несколько брошенных миномётов. Карабины «Маузер» оставляли на месте — своих «СВТ» у роты хватало, а таскать лишнюю тяжесть никто не хотел.