Алексей Лосев – В поисках построения общего языкознания как диалектической системы (страница 23)

И, наконец, экспликация, выражаемая собственными средствами, может быть сразу и одновременно и предметом своего выражения, и способом своего выражения. В таком случае она окажется уже носителем и выражаемого и выражающего, причем носитель этот потому и является их носителем, что он выходит уже за пределы того и другого. Это есть морфема, поскольку слог и построение при помощи слогов слова, выходя вообще за фонемные пределы, и тем самым получая свою собственную, уже внефонемную и, тем более, внезвуковую значимость, оказываются носителями всех фонемных образований. Морфема, таким образом, является только пределом чисто фонологического обобщения, не сводимым ни на какое фонологическое явление, но обязательно в нем присутствующее, его предельным образом осмысляющее.

Итак, экспликативный интеграл, выраженный индивидуально, есть гиперфонема, выраженный множественно – есть архифонема, и выраженный как предел и носитель всех выразительных возможностей экспликации есть морфема.

Вся эта схема, повторяем, обязательно носит только предположительный характер, и при другом понимании употребляемых в ней терминов может и должна приобретать совсем другой вид. Однако, без такой диалектики фонологических категорий (или подобной ей) совершенно невозможно разобраться в терминологическом хаосе существующих семантических построений фонологии.

Что касается многочисленных авторов, исследовавших понятие гиперфонемы и архифонемы, то более близкими к нам надо считать теорию М.В. Панова, которой мы уже касались.

В.А. Виноградов правильно подчеркивает невозможность сведений нейтрализации только к полному отсутствию всякой раздельности. Эта раздельность в области нейтрализованного целого, когда две или несколько фонем сливаются в одно целое и уже действительно неразличимое, и есть гиперфонема[166]. О понятии нейтрализации имеется несколько специальных работ[167].

Из многочисленных суждений А.А. Реформатского о гиперфонеме мы бы указали на очень важную концепцию того, что он называет групповой различимостью гиперфонемы. Последний согласный звук в словах плод и плот не есть т и ни д, а нечто среднее между тем и другим. Это среднее есть точный и вполне определенный звук, который и нужно называть гиперфонемой. Он представлен в двух вариантах и потому может быть назван гиперфонемой с групповой различимостью[168].

Насколько принцип гиперфонемы важен, видно из того, что П.С. Кузнецов еще в сороковых годах ставил гиперфонему гораздо выше фонемы; поскольку гиперфонемы различимы в любой позиции, а фонемы – лишь в некоторых позициях[169].

Итак, в пределах шестой фонемной тенденции фонема есть носитель как звуковой, так любой внеязыковой семантики, включая слоги, слова, предложения и любое смысловое усложнение грамматического предложения, вплоть до оформления всей вообще разумно-жизненной коммуникации.

На этом мы можем закончить приблизительный обзор основных методологических тенденций, которые можно наблюдать в истории фонологии. Все эти тенденции фонемной методологии должны найти место в современной теории фонемы. Только, конечно, является не очень простой задачей объединить все эти методологические тенденции в одно целое. Объединение внешнее и формальное было бы механистическим эклектизмом. Но существует другой, уже органический способ объединения противоположностей, а именно, способ диалектический, которым мы в дальнейшем и воспользуемся.

Поскольку указанные шесть методологических тенденций развиваются в языкознании уже много десятилетий, то возникает вопрос, как же обходиться с этими тенденциями в настоящее время. Прошедшее полстолетия, а лучше сказать, и целое столетие фонологии, дало неувядаемые образцы неустанного развития науки с постоянным проявлением все новых и новых, вполне прогрессивных, установок. Само собой разумеется, что и в настоящий момент языкознания тоже должен обнаружиться какой-нибудь новый или относительно новый метод фонологии, такой, который в истории фонологии, несомненно, намечался и назревал, всегда незримо руководил построением новых теорий, но только еще нигде не получил самостоятельной, оригинальной и отчетливой характеристики. Таким методом является для нас в настоящее время диалектика. Она-то и заставляет как по-новому формулировать уже имеющиеся фонологические теории, так и привлекать новые категории, ранее мало популярные в науке о языке, или совсем ей неизвестные.

а) Первым таким дополнением является то, что мы раньше называли автогенным принципом. Специфика фонемы изучена у нас глубоко. Ее действенный, а не мертвый и неподвижный характер, тоже формулировался много раз, и тут мало что можно сказать нового. Но ведь и во всякой вещи, как мы уже сказали выше, имеются не только ее свойства, но обязательно наличен и носитель этих свойств, на них ни в каких случаях не сводимый. И этот носитель всех качеств сам обязательно докачественен, так как иначе он не будет их носителем, а будет только одним из качеств, и притом, качеств неизвестно чего, раз нет самостоятельного и оригинального носителя всех свойств данного предмета. Но это, конечно, и не просто носитель, а носитель, активно действующий. Фонема в данном случае не есть ни просто звуковая материя, ни просто выражаемая звуком идея, а есть сама она, сама фонема. Ведь когда мы дышим воздухом, мы дышим не материей воздуха, но и не идеей воздуха, а самим воздухом. Вот эта самость фонемы, и не абстрактная самость, а реально в ней функционирующая, и есть то, что мы называем автогенным принципом фонемы.

В истории фонологии был один принцип, который очень близко подходил к тому, что мы сейчас выдвигаем на первый план и называем автогенным принципом фонемы. Это – теория нейтрализации. Когда говорят, что две или несколько фонем нейтрализуются в одной общей для них позиции, то этим совсем не хотят сказать, что эти фонемы здесь в данной позиции вовсе никак не представлены. Они здесь вполне представлены, но представлены сигнификативно, а не перцептивно. А то, что фонема не делима на отдельные свои функции, это прекрасно дано в учении о нейтрализации. Стоит только понять эту нейтрализацию не как мертвую пустую схему, но как действующий принцип, и – мы тем самым уже воспользовались этим указанным у нас автогенным принципом.

б) Если от автогенного принципа перейти еще к одному, весьма важному и очередному дополнению функционирующих принципов фонологии, то эту новую категорию мы назвали бы категорией континуума. Мы можем твердо рассчитывать на понимание со стороны фонологов потому, что в фонологии всегда имела огромное значение теория целого и частей. Все убеждены, что каждая часть целого отлична от другой части и уж тем более отлична от самого целого, так что даже простая и механическая сумма частей еще не создает целого, которое в сравнении с ними есть уже новое качество. Но понять соотношение целого и части можно только при условии использования диалектического метода: целое и делится на свои части, и не делится на них; каждая часть и отлична от всякой другой части и от своего целого, и не отлична; целое и присутствует целиком во всякой своей части, и не присутствует целиком, а присутствует только отчасти. Но если мы всерьез утверждаем, что целое присутствует целиком в каждой своей части, то все части целого ничем не отличаются одна от другой, а сливаются в общую непрерывность, в общий континуум. И когда мы переходим от одной части к другой, то, поскольку эта другая часть также есть целое, что и первая часть, мы, перейдя от одной части к другой, ни к чему новому не перешли, и наш переход от одной части к другой был сплошной непрерывностью. Другими словами, понимать подлинное соотношение целого и частей можно только при помощи понятия континуума.

И тут опять-таки нетрудно заметить, что та же самая традиционная нейтрализация внутри фонемы есть не что иное, как принцип континуума. Фонема едина, но и раздельна; она есть единораздельная цельность. Обычно бьются над определением структуры; но мы уже сказали, что структура и есть единораздельная цельность. Так вот, эта структура, эта единораздельная цельность фонемы только и возможна в условиях континуума. Отдельные моменты фонемы дискретны. Но они обязательно также и континуальны. Здесь тоже неумолимая диалектика. И если пражане обычно членят фонему на дифференциальные признаки, а москвичи склонны отстаивать ее нераздельность и неделимость, то в смысле единораздельной цельности правы пражане, но никак не в смысле континуального учета; москвичи же в своем представлении фонемы как нераздельной сущности используют опыт как раз континуальной сущности каждой фонемы.

В школе Л. Ельмслева, который понимал язык как систему отношений, и под таксемой понимал единицу, или элемент такого отношения, фонема оказалась соединением таксемы и звука, так что, будучи системой отношений, она все же оказывалась чем-то совершенно неделимым[170].

в) Нашим дальнейшим дополнением к приведенному выше обзору методологических тенденций является понятие энергии. Читатель пусть не удивляется, что этот принцип мы выдвигаем как некоего рода новость. Да, после В. Гумбольдта представление о языковой энергии стало общепринятым[171]. Кроме того, если мы всерьез принимаем язык как орудие общения, то речевой поток уже во всяком случае должен считаться потоком энергии. Однако, эта языковая и речевая энергия очень часто остается у нас только на бумаге[172]. Ведь если речевой поток действительно есть энергия, то, с одной стороны, он неделим и нерасчленим, т.е. он обладает всеми свойствами континуума; а, с другой стороны, он, конечно, и делим, и расчленим, так как иначе он лишился бы всякого смысла, и слушающий не мог бы даже отдаленно понять говорящего.