Алексей Лосев – Критика платонизма у Аристотеля (страница 2)

А. Лосев.

Москва. 8 августа, 1928 г.

КРИТИКА ПЛАТОНИЗМА У АРИСТОТЕЛЯ

1. Вступительные замечания.

Вопрос о взаимном отношении систем Платона и Аристотеля – большой и трудный вопрос, на который все еще не дано ответа, способного одинаково удовлетворить всех исследователей. В предлагаемой мною сейчас небольшой работе этот вопрос, конечно, тоже не может получить вполне достаточного разъяснения. Эта задача во всяком случае отдельного специального исследования. Необходимо раньше этого отнестись критически к тем обычным точкам зрения и к той типичной терминологии, которые, к сожалению, до сих пор остаются характерными для отношения большинства к сравнительной оценке Платона и Аристотеля.

К числу таких квалификаций относится, прежде всего, оценка Аристотеля как «эмпирика» в отличие от Платона как «рационалиста». Правда, такая квалификация навеяна многими рассуждениями и словесными выражениями самого Аристотеля. Но это – чрезвычайно упрощенная и почти грубая оценка. Она получается потому, что Платона обычно излагают, так сказать, «сверху», с «идей», переходя далее к чувственности, Аристотеля же, следуя его собственным рассуждениям, излагают «снизу», анализируя в первую голову учение о форме и материи, о движении и покое и т.д. На деле же, если не поддаваться гипнозу распределения материала в «Метафизике» Аристотеля, а давать изложение Аристотелевской системы в ее логическом порядке, то придется начать тоже «сверху», а именно анализировать сначала, напр., XII книгу «Метафизики», где дано учение о Нусе, мировом Уме, вполне аналогичное соответствующему учению Платона в «Политике» и «Тимее» и, как известно, целиком влившееся в нео-платонизм. Этот Ум, Эйдос эйдосов, излучает свои энергии и тем осмысливает и оживотворяет все бытие. Уже одно это простое наблюдение должно поколебать обычную убежденность в «эмпиризме» Аристотеля и «рационализме» Платона.

Однако, я не ставлю здесь своей задачей полную сравнительную оценку Платона и Аристотеля, принципы которой я уже наметил[1], а развивать которую предполагаю в особом специальном труде. Я только хочу указать на то, что проблема взаимного отношения платонизма и аристотелизма – очень трудная и ответственная проблема, и что разрешение ее возможно только после преодоления длинного ряда предрассудков, тяготеющих над всей исторической наукой в области античной философии.

Предлагаемая работа хочет дать материалы для возможного разрешения указанного трудного вопроса. Эти материалы могли бы быть двоякого рода.

Во-первых, необходимо привести в полную известность и отчетливейшим образом проанализировать все те тексты из Аристотеля, которые сознательно преследуют задачи размежевания с философией Платона и вообще задачи поставления себя в то или иное к ней отношение.

Во-вторых, необходимо дать систематический анализ и сравнительную оценку всех основных проблем и методов, занимающих внимание обоих философов.

Это – две совершенно разные задачи; и, возможно, что в конце концов их решения будут отчасти или целиком противоречить друг другу. Тогда возникнет третий вопрос о том, как их согласовать, и почему получилось такое противоречие.

Настоящая работа ставит себе только первую задачу, да и ту она разрешает не с исчерпывающей полнотой. Как известно, Аристотель говорит о Платоне и явно и намеками очень часто. И часто это очень интенсивная и агрессивная критика. Но больше всего эта критика содержится все-таки в двух последних книгах «Метафизики» – XIII-й и XIV-й – и отчасти в девятой главе I-й книги. Вот эти тексты мне и хотелось бы в первую голову изучить и преодолеть в них те трудности, которые обычно в корне пресекают всякую научную, основанную на первоисточниках, попытку дать сравнительный анализ платонизма и аристотелизма. Трудности эти велики, и разрешить их случайно, походя, без специального исследования совершенно невозможно. Поэтому я и ставлю здесь себе целью не решение вопроса о взаимоотношении Платона и Аристотеля, но лишь обследование критики платонизма у Аристотеля, как она дана в упомянутых сейчас книгах «Метафизики».

2. Разделение XIII й книги.

XIII книга «Метафизики» вполне отчетливо распадается на три основные части, не считая вступления и заключения:

1) вступление (1-я глава),

2) учение о математических предметах (гл. 2-я – критика платонизма, и гл. 3 – собственное положительное учение),

3) учение об идеях (гл. 4 – 5 – критика платонизма),

4) учение об идеальных числах (гл. 6 – классификация учений, гл. 7 – 9 критика платонизма и пифагорейства),

5) заключение (гл. 10).

Попробуем дать отчетливый обзор основных мыслей этих частей.

Вступление ставит основные вопросы всего исследования. А именно, речь идет преимущественно об «идеях». Так как и сам Платон и в особенности его ближайшие ученики, Древняя Академия, отождествили идеи и числа, то Аристотель не находит возможным обойти молчанием эту модификацию учения об идеях, тем более, что она претендовала быть единственной формой учения об идеях.

Но вопрос о числах имеет и самостоятельное значение, и потому Аристотель выбирает такой путь для исследования. Прежде всего, он хочет рассмотреть число и идею в отдельности, а уже потом разобрать те учения, которые их отождествляют. Действительно, это – наиболее естественный путь. Раз о числах можно рассуждать и часто рассуждали (напр., так и бывает всегда в математике) без привлечения проблемы идей, и раз, с другой стороны, числа тоже суть нечто своеобразное, совершенно отличное от идей, то вполне естественным является сначала рассмотреть то и другое в отдельности, а потом рассмотреть их как нечто единое.

Аристотель и посвящает 2 и 3 главы числу, или «математическому предмету» самому по себе, 4 и 5 главы – идеям самим по себе, а гл. 6 – 9 – идеальному числу, где идея и число отождествляются и совпадают.

Итак, 2 – 3 главы посвящены учению о чистом числе, причем, как сказано, 2 глава посвящается критике платонической концепции, а 3 – собственной положительной установке.

3. 11 аргументов против «математического предмета».

Против Платона в рассматриваемом вопросе Аристотель направляет во 2 главе следующие 11 аргументов:

Математический предмет не может находиться в чувственности потому, что

«двум телам невозможно находиться в одном и том же месте» (1076b 1).

– Этот аргумент, конечно, не состоятелен.

Во-первых, ни Платон, ни сам Аристотель не думают, что математический предмет имеет чувственное значение, а только при этом условии аргумент Аристотеля о несовместимости двух тел в одном месте имел бы силу. По Платону, предмет математики – идеален, а по Аристотелю тоже

«математические знания относятся не к чувственному» (XIII 3, 1078a 3 – 4).

Во-вторых, это есть критика и всего учения самого же Аристотеля о форме, которая есть не сама чувственная вещь, но ее «смысл определения» (VII 4, 1030a 6), т.е. тогда не существует реально и Аристотелевская «форма».

В-третьих, Аристотелю принадлежит великолепная теория совмещения идеальной «целости» с материальными частями[2], так что он тут только притворяется, что не понимает Платона[3].

Если математический предмет существует в чувственности, то тогда существуют в ней и все «прочие потенции и природы» (1076b 1).

– Этот аргумент также несостоятелен в устах Аристотеля, по которому всякая «чтойность» и в чувственном не есть сама по себе чувственность, будь то белый цвет, человек, круг и т.д. и т.д. (b 2 – 4).

Если математический предмет неделимо (и идеально) присутствует в чувственной вещи, то неделимой оказывается и сама чувственная вещь. Или делим и дробим сам математический предмет (тогда делимость тела сохраняется) или неделима никакая физическая вещь (тогда остается идеальная неделимость чисел, геометрических фигур и т.д.) (1076b 4 – 11).

– Этот аргумент, очевидно, есть модификация первого и основного; отличие его заключается только в том, что тут взята не сама идеальность тела как таковая, а лишь один частичный ее момент, – неделимость. Ясно, что, по крайней мере, чисто феноменологически (если не диалектически), эта апория неделимой сущности и делимой материальности прекрасно разрешена опять-таки самим же Аристотелем в указанной выше проблеме отношения «чтойности» к целому.

Следующий аргумент выражен у Аристотеля трудно, хотя его смысл и его ошибочность – совершенно примитивны.

Если геометрическая фигура, рассуждает Аристотель, существует отдельно от чувственного тела, то это можно признавать только в целях сведения более сложного на менее сложное. Действительно, геометрическая фигура проще и чище чувственной. Но тогда необходимо, говорит Аристотель, и геометрическую фигуру сводить на более простые элементы, т.е. на поверхности, линии и точки, которые тоже окажутся все в абсолютном разъединении.

И тогда возникает вопрос: раз тел два, чувственное и геометрическое, и они абсолютно разделены, то чем же собственно занимается математика?

И далее, – если поверхностей три, т.е. чувственная, геометрически-телесная и поверхность сама по себе, то не существует ли три абсолютно различных геометрии поверхности?

И если линий четыре (чувственная, линия в геометрическом теле, линия в поверхности и линия сама по себе), а точек – пять (чувственная, точка в теле, точка поверхности, точка линии и точка сама по себе), то не распадается ли такая точная и определенная по своему предмету наука, как геометрия, на совершенно несоединимые и абсолютно противоречивые части?