Алексей Лосев – Философия имени (страница 69)

С. 128.^**** «Итак, схема, топос, эйдос и символ – четыре необходимые лика, в которых является наименованная сущность. Это разные степени именитства, разные степени ономатизма».

Из текста «Философии имени» остается неясным, что такое «именитство» в его понимании и какие имена оно охватывает. Одна из первых попыток прояснить этот вопрос содержится у Л.А. Гоготишвили, которая для интерпретации лосевского понятия «именитства» (или, в ее терминологии, понятия «лестницы именитства»), вводит четыре термина: «первичное имя» и «первичные имена», а также «полное имя» и «свернутые имена» (а также «свернутые первичные имена») (Гоготишвили Л.А. Религиозно-философский статус языка // Бытие. Имя. Космос. С. 913 – 915).

Квалифицируя диалектический процесс развертывания сущности как процесс, в котором Имя в собственном смысле, будучи высшей точкой нарастания сущностной энергии, замыкает ряд ее эманационных проявлений, и отметив, что Имени в этом процессе предшествуют число, эйдос, символ и миф, Гоготишвили приходит к заключению, что

«лосевские эйдос, число и т.д. – это, условно говоря, тоже имена, но имена не полные, не раскрытые, не „расцветшие“» (Там же. С. 913).

И резюмирует:

«В полном имени сущность достигает своего энергийного расцвета… До этой границы и водораздела сущность проявляет себя в многоступенчатой „лестнице“ неполного, свернутого именитства» (Там же. С. 915).

С. 128.^***** «Символ, интеллигентно модифицированный, есть миф».

См. интерпретирующее размышление А.Л. Доброхотова о данном диалектическом шаге А.Ф. Лосева с позиции развертывания категории символа:

«Что происходит с интеллигенциями в мире символа?… Сущность собирается в себе… Освоив иное, она опять возвращается к себе, становится чем-то новым… интеллигенция как бы собирается в себе, становится сознательной… И опять выходит из себя и разворачивает свою интеллигентную символичность; в результате получается миф. Если говорить огрубленно, развернутый символ, выстроенный в некий сюжет и предполагающий работу в этом сюжете многих интеллигенций, есть миф» (Доброхотов А.Л. Мир как имя. С. 58 – 59).

С. 129.^* «Поэтому я отмечу и миф в имени – в качестве статически созерцаемой предметности имени… энергийного символико-мифического эйдоса».

Миф, в диалектическом вúдении А.Ф. Лосева, предстает как знак «последней полноты смысла и осмысленного бытия», как «последняя гносеологическая форма узрения живого Бытия в его Лике» и вместе с тем как «нагляднейшее и конкретнейшее явление бытия» (Очерки античного символизма и мифологии. С. 235, 674). В мифе «бытие зацветает своим последним осмыслением» (Там же. С. 674). Такое понимание Лосевым мифа «в качестве целостной реальности, вне которой нет никакой иной реальности», следует отнести, по мнению А.Т. Казаряна, к «выдающимся достижениям в области изучения мифологии в XX в.» (Казарян А.Т. «Миф» и «религия» в ранних произведениях Лосева // Образ мира – структура и целое. Лосевские чтения: Материалы международной научной конференции. Философский журнал «Логос». № 3. Μ., 1999. С. 33).

16. Резюме предыдущего и переход от эйдетической сферы имени к логосу

С. 129.^** «Итак, анализ предметной сущности… дал нам… момент явленности… апофатического икса в определенных смысловых данностях, или символах…».

Содержательная интерпретация понятия апофатического икса была предложена А.Μ. Камчатновым со ссылкой на концепцию апофатического (отрицательного) восточно-православного богословия в ее изложении В.Н. Лосским. Отметив, что «отрицательное богословие есть путь к мистическому соединению с Богом, природа Которого остается для нас непознаваемой», В.Н. Лосский замечает, что наше познание никогда не может исчерпать его содержания, так что

«всегда остается некий иррациональный „остаток“, который от этого анализа ускользает и понятиями выражен быть не может: это – непознаваемая основа вещей, то, что составляет их истинную, неопределимую сущность» (Лосский В.Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие. С. 24, 28).

Этот-то иррациональный «остаток», эту «неопределимую до конца сущность» А.Ф. Лосев и называет, по А.Μ. Камчатнову, «апофатическим иксом» (Камчатнов А.Μ. Указ. соч. С. 81).

С. 130.^* «Тут мы подходим… к различению эйдоса и логоса».

В терминологической системе философии имени А.Ф. Лосева, логос понимается как абстрактная параллель эйдоса (смыслового образа вещи, – тому, чем вещь является) и есть диалектический аналог традиционного «понятия». Глубокие рассуждения о мотивах терминологических предпочтений при истолковании категории логоса у Лосева имеются у А.Л. Доброхотова, который замечает:

«Как ни странно, но в лосевской философии языка логос играет оперативную, служебную роль, – это далеко не самое важное понятие. Это лишь момент раздробления эйдоса в инобытии: сначала существует один эйдос, и дальше он растягивается в виде последовательных моментов самого себя… Так что логос – это момент методический, системный. Если идти от эйдоса к инобытию – это момент дробления, распыления эйдоса. Наоборот, если идти от инобытия, то это момент собирания случайных фактов в какую-то систему, от которой можно перейти к самому бытию. Правда, говоря о служебности логоса, надо учесть, что он играет роль активного посредника, структурирующего мир; и это вполне согласуется с христианскими интуициями лосевских работ. Его личная установка – предельно ортодоксальное церковное православие. Поэтому логос (с маленькой буквы) здесь каким-то образом имитирует функции Логоса (с большой буквы)» (Доброхотов А.Л. Мир как имя. С. 54).

Обращает на себя внимание, однако, что А.Ф. Лосев в своих религиозно-философских трудах для именования второго Лица Троицы использует не «Логос», а – «Слово» (Диалектика мифа. Дополнение. С. 147). См. также: Миф. Число. Сущность. С. 222. Выбор термина «логос» в «Философии имени» для наименования одного из моментов имени в его широком истолковании обусловлено, как нам представляется, семантикой слова «логос» (λογος) в греческом языке, где оно одновременно означает и мысль, и слово; и разум («слово внутреннее»), и слово («слово произнесенное») (Сидоров А.И. Комментарии // Максим Исповедник, преп. Творения. Кн. II. Вопросоответы к Фалассию. Ч. 1. Вопросы I – LV. Μ., 1993. С. 175). Об этом более пространно пишет и сам А.Ф. Лосев:

«…греческий термин „логос“ совершенно в одинаковой степени относится как к мышлению, так и к языку. С одной стороны, это – „мысль“ и все связанные с ней категории мысли (понятие, суждение, умозаключение, доказательство, наука и вообще любая мыслительная категория). С другой же стороны, „логос“ – это „слово“ и все связанные со словом категории (язык, речь, разговор и все грамматические категории). В Европе нет другого такого языка, в котором мысль и ее словесное выражение обозначались бы совершенно одинаково. Конечно, греки очень любили чистую мысль, еще дословесную или бессловесную, но она была для них только предварительной и необходимой абстракцией для того, чтобы с привлечением и всех других сюда относящихся абстракций, в конце концов, получить логос как нечто цельное…» (Страсть к диалектике. С. 31 – 32).

О соотношении логоса и эйдоса см. также: Форма. Стиль. Выражение. С. 496.

С. 130.^** «Поскольку мы видим эйдос сущности, мы не нуждаемся ни в каких других формах у зрения и ни в какой другой логике».

По выражению А.Μ. Камчатнова,

«так называемые муки слова означают не что иное, как умное созерцание эйдоса, т.е. всей полноты смысла, и невозможность выразить эту полноту конечными средствами человеческого языка, когда каждая „мысль изреченная есть ложь“» (Камчатнов А.Μ. Указ. соч. С. 83).

С. 130.^*** «В эйдосе два момента… нет одного из них без другого».

По замечанию Л.А. Гоготишвили,

А.Ф. Лосев «предлагает… понимать эйдосы как сами в себе и статичные, и процессуальные, как сами в себе содержащие (до и вне интенциональных актов и ноэтически-ноэматических структур сознания, логики и языка) свою собственную синтактику и динамику – как во внутренней структуре, так и во внешнем „поведении“» (Гоготишвили Л.А. Непрямое говорение. С. 303 – 304).

17. Сравнительная характеристика эйдоса и логоса

С. 135.^* «Логос реален не как эйдос… ни от какого принципа не зависимая явленность сущности вообще».

По комментарию данного фрагмента у Л.А. Гоготишвили,

А.Ф. Лосев «остается здесь ортодоксальным феноменологом: принципиальная гуссерлева граница между эйдетикой и логосом в концепте априорной эйдетической синтактики полностью сохранялась… Априорная синтактика мыслилась Лосевым как не имеющая возможности быть непосредственно и адекватно выраженной в формальном логосе» (Гоготишвили Л.А. Непрямое говорение. С. 309 – 310).

С. 136.^* «„Смотря на эйдос“ (выражаясь платоновским языком)…».

В примечаниях к данному фрагменту Л.А. Гоготишвили упоминает конец четвертой книги платоновского «Государства», где говорится о различии между неделимостями, которые «видятся, но не мыслятся», и идеями, которые, напротив, «мыслятся, но не видятся» (Гоготишвили Л.А. Примечания. С. 613). Подробнее о созерцании эйдосов у Платона см. в работе А.Ф. Лосева «Диалектика числа у Плотина» (Миф. Число. Сущность. С. 713 – 876).