Алексей Лосев – Эллинистически-римская эстетика I – II вв. н.э. (страница 79)

14, 48. Но так как речь выступает в двух формах, одна из которых представляет собой беседу, а другая – публичную речь, не вызывает во всяком случае сомнения, что публичная речь скорее может принести славу; ведь именно в ней проявляется то, что мы называем красноречием, но трудно даже сказать, с какой силой привлекает душу любезная и обходительная беседа…

…Но та речь, которую с пафосом произносят перед толпой, особенно часто приносит славу. Ибо велико восхищение перед человеком, говорящим обстоятельно и мудро, человеком, которого слушающие считают более умным и мудрым, чем остальных. Если же этой речи присущи величие и вместе с тем чувство меры, то ничто не может быть замечательней, тем более если эти качества проявляются в молодом человеке.

III 3, 13. Ведь то, что стоики именуют высшим благом, – жить согласно с природой – имеет, как я полагаю, тот смысл, чтобы всегда жить согласно с добродетелью (virtus), а все остальное, что происходит по природе, принимать только в том случае, если оно не противоречит добродетели. И тем не менее некоторые считают такое сопоставление неправомерным, полагая, что в этой области вообще не следует устанавливать каких-либо предписаний. Но впрочем, эта нравственность в ее истинном и подлинном смысле доступна лишь одним мудрецам и никогда не может быть оторвана от добродетели (honestum). У тех же, кто не обладает совершенной мудростью, никоим образом не может быть совершенной нравственности, а только лишь ее подобие. Ведь те нравственные обязанности (officia), о которых мы говорим в этой книге, стоики называют «средними», они общедоступны и широко распространены, и многие способны исполнить их и благодаря своим внутренним достоинствам, и благодаря учению. Та же нравственная обязанность, которую стоики называют «прямой» (rectum), является совершенной и абсолютной и, как говорят они же, законченной и полной (omnes numeros habet) и не доступна никому, кроме мудреца. Когда же происходит что-то, в чем проявляются «средние» обязанности, это в полной мере представляется совершенной обязанностью, потому что толпа почти совсем не понимает, в чем состоит отличие от совершенной обязанности; в пределах же своего понимания она считает, что все требования совершенной добродетели соблюдены; то же самое случается с поэмами, картинами и множеством тому подобных вещей, когда людям, не сведущим в искусстве, нравится и они хвалят то, что не заслуживает одобрения. Это происходит, я полагаю, по той причине, что в этих вещах есть определенные достоинства, которые производят впечатление на людей невежественных, неспособных судить о том, какие недостатки есть в каждой из этих вещей. Поэтому, когда образованные люди объяснят им истинное положение вещей, они легко отказываются от своего прежнего мнения.

11, 47. …Но никогда жестокость не может быть полезной, потому что жестокость – самый страшный враг человеческой природы, которой все мы должны следовать…

33, 117. …Как может восхвалять умеренность (temperantia) тот, кто видит высшее благо в удовольствии? Ведь умеренность – враг страстей, страсти же – прислужницы наслаждения. Однако и в этих трех понятиях они довольно хитро находят выход. Житейскую мудрость (prudentia) они представляют наукой доставлять удовольствие и избавляться от страдания. По-своему они истолковывают и мужество, когда говорят о презрении к смерти и перенесении страданий. Они говорят и об умеренности, правда, не с такой легкостью, но как умеют. Ибо они утверждают, что величина наслаждения определяется степенью уменьшения страданий.

I 4, 7. Но подобно тому как Аристотель, человек величайшего таланта, учености, всесторонних знаний, видя ораторскую славу Исократа, принялся учить молодежь искусству речи ¹, соединяя мудрость с красноречием, так и мы хотим, не оставляя наших прежних ораторских занятий, обратиться к этой более значительной и плодотворной науке. Ведь я всегда считал совершенной ту философию, которая способна говорить о сложнейших вопросах обстоятельно и красиво (copiose et ornate).

10, 19. …Многие дают и другие определения [душе], как много раньше древние, а совсем недавно Аристоксен ², философ и музыкант, говорит о некоем напряжении самого тела, и подобно тому, что в пении и музыке называется гармонией, так и природная форма всего тела производит различные колебания, подобные звукам в пении…³

18, 41. …Гармонию же мы можем узнать из чередований звуков и пауз, различное расположение которых создает еще большее число созвучий, но какую гармонию могут создать расположение и форма частей тела, лишенные духа, я не понимаю…

19, 45. Ведь эта красота [вселенной] и на земле создала эту «отцовскую» и «дедовскую», по выражению Феофраста ⁴, философию, воспламененную страстью к познанию.

25, 62. …Сделавшись благодаря этому более цивилизованными и культурными, мы от занятий, необходимых для поддержания жизни, перешли к более изысканным: родилась великая услада для слуха, когда было открыто и упорядочено природное разнообразие звуков…

II 1, 3. Нам всегда хотелось, чтобы наши речи получили бы всеобщее одобрение, ибо сам этот род деятельности обращен к толпе и красноречие всегда стремится снискать одобрение слушателей; но находились некоторые, способные хвалить лишь то, чему они сами, по их мнению, способны подражать, и ставящие перед красноречием задачу, которую они сами надеялись решить, и в великом изобилии мыслей и слов предпочитающие, по их же словам, голод и бедность изобилию и богатству; именно отсюда возник аттикизм ⁵, неведомый даже самим тем, кто объявлял себя его последователем; но и они вскоре умолкли, когда чуть ли не весь форум поднял их на смех.

11, 27. Но разве ты не видишь, сколько зла приносят поэты? Они изображают слезы и стенания достойнейших мужей, расслабляют наш дух и, к тому же, пишут столь сладостно, что их не только читают, но и заучивают наизусть. Так, когда при неправильном воспитании и уютной изнеженной жизни еще и поэты делают свое дело, они окончательно лишают добродетель всех ее сил. И поэтому Платон прав, изгоняя их из того государства, которое он придумал, пытаясь показать наилучшие нравы и наилучший государственный строй ⁶. Мы же, подражая грекам, с детства читаем все это и учим наизусть, считая эту науку и воспитание достойными свободного человека.

26, 64. Вот что запомни твердо: мощь духа и какое-то необыкновенное его величие, которое с особой силой проявляется в презрении и пренебрежении к страданию, – это самое прекрасное (pulcherrimae res) из всего, что существует на свете, и тем прекраснее, если не ищет публичного одобрения и получает наслаждение в самом себе.

IV 9, 22. Источником же всех волнений называют невоздержанность (intemperantia), которая есть не что иное, как разрыв с разумом, с его требованиями, разрыв настолько глубокий, что наши инстинкты уже никак не могут ни управляться, ни сдерживаться. Поэтому как умеренность (temperantia) успокаивает инстинкты и заставляет их подчиниться правильно организованному разуму (rectae rationi), сохраняя здравые суждения ума, так и враждебная ей невоздержанность воспламеняет, смущает, возбуждает все наше душевное состояние, и все наши огорчения, страхи и другие волнения происходят от нее.

25, 55. Оратору же вовсе не подобает испытывать чувство гнева, делать же вид, будто ты разгневан, вполне допустимо. Неужели тебе кажется, что мы действительно разгневаны, когда на суде говорим слишком резко и темпераментно? Неужели мы действительно возмущены, когда, уже по прошествии всех событий, пишем наши речи?

Кто заметил? Задержать!

Неужто ты думаешь, что Эзоп ⁷ играл когда-нибудь, действительно испытывая гнев, или Акций ⁸ в гневе писал свои трагедии? Все это прекрасно можно изобразить, а оратор даже может сделать это лучше любого актера, если он только оратор, но изображается это спокойно, без подлинного волнения.

V 13, 27 – 39. Так с чего же мы можем начать вернее всего, если не с природы, нашей общей матери? Все, что она породила, не только живые существа, но и растения, опирающиеся на свои корни, она пожелала сделать совершенным в своем роде. Поэтому и деревья, и лозы, и то, что растет еще ниже и не может подняться от земли, остаются одни вечнозелеными, другие, обнажаясь зимой, вновь покрываются листвой, согретые весенним теплом, и все они в силу какого-то внутреннего движения и присущих каждому собственных семян растут, приносят цветы, или плоды, или ягоды, и при этом все, что только им присуще, если ничто не мешает, бывает совершенным. Но еще легче увидеть силу самой природы на животных, так как они от природы наделены чувствами. Ведь одних она заставила жить и плавать в воде, других сделала крылатыми, чтобы они свободно летали в небе, третьих сделала ползающими по земле, четвертых – шагающими по ней, одних – живущими в одиночку, других – стаями, одних – дикими, кого-то ручными, а некоторых даже живущими под землей. И каждое из этих живых существ, следуя своему предназначению, так как не может перейти в другой вид, остается под властью закона природы. И так же как животным от природы каждому даны свои особенности и все их сохраняют и не отступают от них, так и человеку дано нечто, что намного превосходит все это, хотя, впрочем, «превосходящим» следует называть то, что можно с чем-то сравнить, а человеческий ум, извлеченный из божественного духа, нельзя сравнить ни с чем, кроме самого бога, если только это допустимо. И если этот ум культивирован, если взор его столь проницателен, что его не могут ослепить никакие заблуждения, он становится совершенным духом, т.е. абсолютным разумом, а это и есть добродетель (virtus). И если всякое блаженство есть отсутствие недостатка в чем бы то ни было, и блаженное есть то, что в своем роде является полным и завершенным, и это есть собственное свойство добродетели, то все, обладающие добродетелью, несомненно, блаженны ⁹.