Алексей Лосев – Эллинистически-римская эстетика I – II вв. н.э. (страница 77)

Нужно также понять, что природа заставила нас играть как бы две роли, из которых одна принадлежит всем нам, потому что все мы причастны разуму и тому превосходству, которое поднимает нас над животными и откуда берет начало всякая добродетель (honestum) и нравственная красота (decorum) и которое указывает путь обязанностям, другая же роль достается собственно каждому из нас в отдельности. Ведь точно так же, как совершенно несходны физические силы людей: одни могут быстро бегать, другие – сильны в борьбе, и точно так же различен внешний их облик – одним присуще достоинство (dignitas), другим – прелесть (venustas), так и духовный их мир отличается еще большим разнообразием…

31, 110. Каждый должен ревностно оберегать наклонности своей личности, не порочные, разумеется, но его собственные, чтобы легче было соблюсти то, что мы называем «подобающим», о котором мы сейчас говорим. Поэтому следует поступать таким образом, чтобы ни в чем не противоречить общечеловеческой природе, но, исполнив ее требования, следовать нашей собственной, чтобы, хотя на свете есть и другие виды деятельности, и важнее и лучше, измерять нашу меркой нашей собственной природы, ибо не имеет смысла бороться с природой или стремиться к тому, чего ты не можешь достигнуть. Отсюда становится еще понятнее, что это такое «подобающее», потому что «не подобает» делать что-нибудь, как говорят, «вопреки Минерве» ²⁰, т.е. если природа противится и сопротивляется нам. И вообще, если что-то действительно «подобает», то, конечно же, ничто не «подобает» больше, чем уравновешенность и спокойствие (aequalitas) всей жизни, а потом и отдельных действий, а эту уравновешенность ты не сможешь сохранить, если, подражая другим, забудешь о своей собственной природе. Ведь так же, как мы должны говорить на своем родном языке, чтобы не подвергнуться заслуженным насмешкам, как это случается с некоторыми любителями щегольнуть греческими словами, так и в свои поступки и во всю жизнь мы не должны вносить ничего, что бы им противоречило…

31, 114. …так пусть же каждый познает свою природу и явится суровым судьей своих достоинств и недостатков, чтобы не сложилось впечатление, что у театральных актеров больше мудрости, чем у нас. Ведь актеры выбирают для себя не самые выдающиеся роли, но наиболее подходящие к их индивидуальности ²¹: у кого сильный голос, играют Эпигонов и Меда ²², кто отличается пластикой – Меланиппу ²³ и Клитемнестру ²⁴, и Рупилий ²⁵, которого я еще видел, всегда играл Антиопу ²⁶, а Эсоп ²⁷ очень редко играл Аякса ²⁸. Так что же, актер на сцене способен это увидеть, а мудрец в жизни – нет? Поэтому мы должны заниматься именно тем делом, к которому у нас есть способности. Если вдруг обстоятельства вынудят нас заниматься делом чуждым нашему характеру и склонностям, нужно все силы, все помыслы, все заботы направить на то, чтобы делать это дело если не образцово, то уж не очень плохо. И при этом нужно стремиться не столько к достижению тех качеств (bona), которые нам не даны [от природы], сколько к тому, чтобы избегать ошибок.

35, 126. Но так как то, что мы называем «подобающим», обнаруживается во всех поступках, словах, наконец, в движениях и позах нашего тела и выражается в трех вещах – красоте, порядке и приличествующем обстоятельствам уборе – вещах, трудных для объяснения, то достаточно будет понять, что во всех этих трех случаях, мы заботимся снискать одобрение тех, с кем и среди кого мы живем, скажем несколько слов и об этом. Прежде всего сама природа, как мы видим, искусно и разумно устроила наше тело, расположив на виду все, что в нашем облике есть прекрасного и достойного, части же тела, данные нам для отправления естественных потребностей, но которые могут выглядеть некрасиво или непристойно, она скрыла от взгляда. Человеческая стыдливость подражает этому столь продуманному установлению природы…

36, 130. А так как существуют два вида прекрасного (pulchritudo), одному из которых присуща прелесть (venustas), а другому – достоинство (dignitas), прелесть мы должны считать женским качеством, достоинство – мужским. Следовательно, и во внешнем виде нужно отказаться от всякого недостойного для мужчины украшения и избегать подобного этому недостатка и в жестах, и во всех движениях. Ведь и движения атлетов в палестре ²⁹ часто весьма неприглядны и некоторые жесты актеров достаточно нелепы, но и здесь и там вызывает одобрение все, что правильно и просто (recta et simplicia). Тот вид красоты, который мы назвали достоинством, должен выражаться и в хорошем цвете лица, цвет же дается физическими упражнениями. Кроме того, необходима и забота о теле (munditia), не назойливая и слишком изысканная, но только чтобы избежать грубой и недостойной человека неопрятности. То же самое относится и к одежде, где, как и в большинстве вещей, самое лучшее – избегать крайностей. Нужно избегать изнеженной медлительности походки, делающей нас похожими на изображения, которые носят в торжественных процессиях, но и излишней торопливости и поспешности, которые вызывают одышку, меняют выражение лица, искажают все его черты: все это отчетливо указывает на отсутствие собранности и твердости (constantia). Но еще больше нужно стараться, чтобы не расходились с природой движения души; мы достигнем этого, если будем стараться избежать душевных волнений и потрясений и если всегда будем заботиться о том, как сохранить пристойность (decus)…

37, 132 – 135. Велико могущество речи и проявляется в двух формах – в ораторском пафосе (contentio) и в спокойной беседе (sermo); первый нужен в речах перед судьями, на народных сходках, в сенате, вторая – уместна в [интимном] кругу, в приятельских встречах и разговорах да еще на пирах. Обучение публичной речи (contentio) – дело риторов, искусству же беседы никто не учит, да и я не уверен, можно ли вообще ему научить. Стоит возникнуть рвению у учащихся, находятся и учителя, но нет никого, кто бы хотел научиться этому искусству, а риторов у нас сколько угодно; впрочем, поскольку существует наука о построении предложений и употреблении слов, она может относиться и к жанру беседы. Но так как для произнесения речи необходим голос, к голосу мы предъявляем два требования: чтобы он не был хриплым и был приятным, что вообще-то зависит от природы, но в первом случае поможет упражнение, во втором – подражание людям с четким и приятным произношением. В Катулах ³⁰ не было ничего такого, что бы заставило предположить у них какой-то изысканный литературный вкус, хотя они и были образованными, – но и другие тоже, – они же, по общему мнению, великолепно говорили на латинском языке. У них был приятный тембр, звуки они произносили не слишком отчетливо, но и не проглатывали, а их произношение не было ни неясным, ни неестественным, в голосе не чувствовалось никакого напряжения, он не был ни слабым, ни слишком звучным. Речь Л. Красса ³¹ была богаче и не менее остроумна, но слава красноречия Катулов была не меньшей. Остроумием и юмором превзошел всех Цезарь ³², брат отца Катула, и в самом жанре публичной речи побеждал патетику противников приемами, присущими дружеской беседе. Значит, нужно овладеть всеми этими жанрами речи, если мы во всем хотим добиться того, что «подобает». И следовательно, пусть жанр беседы, в котором особенно прославились сократики ³³, будет приятным, не назойливым, пусть будет в нем юмор. Но пусть не приходит он будто в свои собственные владения, не изгоняет остальных, но как во всем остальном, так и в речи (in communi sermone) не считает несправедливым чередование жанров. И прежде всего пусть подумает, о чем он будет говорить: если о вещах серьезных, пусть будет серьезным, если о веселых – пусть прибегнет к юмору. И опять-таки прежде всего пусть позаботится, чтобы такая беседа не указывала бы на какой-либо нравственный недостаток, что обыкновенно чаще всего случается, когда всячески злословят и порицают отсутствующих, стараясь в шутку или всерьез унизить их. Беседы чаще всего ведутся либо о домашних делах, либо о политике, либо об искусстве и науке. Поэтому нужно стараться, если речь начинает отклоняться к другим предметам, вернуть ее к названным темам, но в зависимости от состава участников беседы: ведь каждому из нас доставляют удовольствие разные вещи, и в разное время, и по-разному. Нужно следить также, в какой степени беседа приятна, чтобы, умея начать ее, уметь и вовремя закончить.

38, 136 – 137. Но как и вообще в жизни совершенно справедливо предполагается избегать волнений, т.е. излишне сильных движений души, не подчиняющихся разуму, так и беседа должна быть свободной от такого рода волнений, в ней не должно ощущаться ни гнева, ни какого-либо пристрастия, ни лености, ни небрежения, ни чего-либо подобного, особенно же следует позаботиться, чтобы были заметны наше уважение и любовь к собеседнику. Иногда может возникнуть и необходимость кого-то отчитать, когда, возможно, придется повысить голос и прибегнуть к выражениям суровым и несколько резким, но и в этом случае нужно действовать так, чтобы сложилось впечатление, будто бы мы делаем это под влиянием гнева. Но как редко и неохотно мы прибегаем к выжиганию или ампутации, так же редко следует обращаться и к такого рода резким отповедям, и только тогда, когда это необходимо, если нет никакого иного средства лечения; но ни в коем случае не нужно предаваться гневу, который ничего не позволяет делать правильно и обдуманно. Следует чаще прибегать к снисходительным увещеваниям, в которых, однако, должна быть и строгость, чтобы и чувствовалась суровость, но чтобы порицание не было грубо оскорбительным, и нужно показать, что сами эти горькие слова порицания говорятся ради пользы самого порицаемого. И даже в тех спорах, которые у нас возникают с нашими злейшими врагами, даже если нам приходится выслушивать незаслуженные оскорбления, тем не менее следует сохранять достоинство и избегать раздражительности: ведь все, что происходит в волнении, не может ни свидетельствовать о твердости, ни встретить одобрение окружающих. Некрасиво и хвалить самого себя, а тем более без всяких оснований, подражая хвастливому воину ³⁴: это вызывает насмешки слушателей.