Алексей Кузьмищев – Смена кода: Протокол Парадокс (страница 10)
Напротив, за столом, сидели двое, воплощая собой два лица одной и той же системы. Полковник Орлов, грузный, с лицом, налитым кровью и немым гневом, напоминающим перезрелый, вот-вот лопнувший и брызнувший кислотным соком помидор. Его толстые, короткие, сильные пальцы отбивали нервную, нетерпеливую дробь по столешнице, и этот стук отдавался у меня в висках синхронно с учащенным пульсом, как барабанная дробь перед расстрелом. Рядом с ним – следователь Костров. Худой, усталый до зеленоватого оттенка кожи, с вечными синяками под глазами цвета мокрого асфальта после дождя. В его взгляде, скользнувшем по мне на секунду, жила тень сомнения, усталой, почти вытоптанной человечности, которую он давно, как плохую привычку, научился прятать под слоем профессиональной апатии. Классическая, до зубной боли знакомая схема «хороший коп, плохой коп». Настолько банальная и предсказуемая, что от нее тошнило, потому что она работала. Работала на уровне древних инстинктов.
– Итак, Снигирев, – начал Орлов, пропуская даже формальные, ничего не значащие любезности. Голос у него был хриплым, грубым, будто им годами прочищали засоры в ржавых трубах. – Давайте без художеств и лирики. У меня в городе уже две недели творится черт-те что, от чего волосы дыбом встают. Спонтанные, ничем не объяснимые возгорания. Скачки напряжения, от которых горят не только бытовые приборы, а целые подстанции. Случаи массовой истерии в торговых центрах, в метро – люди начинают кричать, драться, паниковать на ровном месте. Мои аналитики, те, что еще не спят стоя и не пьют валерьянку литрами, все как один связывают эту… эпидемию тихого безумия с появлением так называемых «недокументированных одаренных лиц». А единственные известные мне, зарегистрированные, так сказать, «одаренные», – он с силой, с отвращением выдохнул это слово, будто сплевывая ядреную косточку, – живут под вашей крышей. В вашем самовольно занятом, нелегальном НИИ. Совпадение? Не думаю.
Они не понимают. Не могут понять, да и не хотят. Для Орлова они – не люди. Не девушки с именами, страхами и смехом. Это три живые, дышащие, непредсказуемые ядерные боеголовки с неисправной, самодельной системой навигации, оставленные кем-то на его территории. Он хочет лишь одного – засунуть их в глухую шахту, залить бетоном, обмотать по периметру колючей проволокой под напряжением и поставить табличку «Смертельно! Не приближаться!». Он не злой. Он не садист. Он просто до смерти, до животного, ночного ужаса боится. И этот страх, помноженный на погоны, звезды и груз ответственности за миллион горожан, делает его в тысячу раз опаснее и непредсказуемее любого маньяка. Маньяком движут страсть или болезнь. Им движет долг. И это страшнее.
– Федор Иванович, – мягко, но с железной, профессиональной настойчивостью вмешался Костров, его голос был тихим контрапунктом грубой силе. – Сергей Игоревич с самого начала пошел на контакт. Шел навстречу, предоставлял информацию. Его… подопечные помогли нам закрыть дело того настройщика-маньяка, Льва Воронова. Сохранили жизни граждан. Предотвратили большие жертвы. Роль Максим Трофимовой раскрытии многих дел вообще трудно переоце….
– Помогли! – рявкнул Орлов, ударив раскрытой ладонью по столу так, что папки подпрыгнули, а стаканчик с карандашами звякнул. – Они разнесли тот ДК исторической застройки в щепки! Мне пришлось городить целую оперативную легенду про утечку газа и взрыв бытового баллона! Я выбивал финансирование на восстановление из резервного фонда, оправдывался перед комиссией! Я больше не намерен терпеть эту вольницу, Снигирев. С сегодняшнего дня объект «Квант-Синтез» переходит под мой прямой оперативный контроль. Круглосуточное видеонаблюдение внутри и снаружи, с записью и онлайн-трансляцией в мой кабинет. Постоянная группа спецназа «Гром» по периметру, смена каждые двенадцать часов. И еженедельный, детализированный до мелочей, до температуры тела и пульса, отчет о физическом и психоэнергетическом состоянии каждой из… – он запнулся, его губы скривились, подбирая неодушевленное, безопасное слово, – …особей. Объектов наблюдения.
Я сцепил руки под столом так сильно, что костяшки побелели, а в суставах захрустело. Кровь стучала в висках в такт его барабанящим пальцам. Я чувствовал, как воротник свитера, вдруг ставший невыносимо тесным, впивается в шею. Внутри все сжалось в холодный, тяжелый, свинцовый ком, опустившийся на дно желудка. Особей. Объектов.
– Полковник, согласно нашему первоначальному, устному, но зафиксированному вашим же следователем Костровым соглашению, мы действуем на принципах добровольного сотрудничества и взаимного информирования, – начал я, заставляя голос звучать ровно, почти монотонно, как зачитывающий инструкцию автомат. Я вспомнил Макси, внутри бушевала буря, но снаружи должен был быть только лед. – Установка режима тотального контроля, оккупации, по сути, не только является грубейшим нарушением базовых прав человека, но и будет абсолютно, стопроцентно контрпродуктивна. Мои девушки – не подопытные кролики в лаборатории. Они… хрупкие. Чрезвычайно. Давление, постоянное наблюдение, ощущение себя в стеклянной клетке под прицелом десятков глаз – это гарантированно, неизбежно вызовет колоссальный стресс. А стресс, как вы сами, наверное, догадываетесь, у них приводит к… непредсказуемым и, что важно, масштабным последствиям. К тем самым инцидентам, которых вы так боитесь. Вспомните тот давний инцидент со снежной бурей в кафе.
Костров понимает. Он видел Льва. Видел, во что может превратиться человек, наделенный силой и сломленный болью. Он догадывается, что стоит за нашими «талантами». Но у него связаны руки уставом, инструкциями и этим краснолицым, напуганным бугаем в кресле начальника. Я сижу здесь, жонглирую статьями Конституции и Уголовного кодекса, как жалкий фокусник, ссылаюсь на права личности и тяну время. Обычный инженер-неудачник, бывший офисный планктон, против целой, отлаженной государственной машины. Моя единственная суперсила, мой щит и меч – это не лед и не вода. Это знание. Знание, за кого я борюсь. Что они для меня. И я не отступлю. Не могу. Потому что отступать – значит предать их. А себя. И ту жалкую искру человечности, что еще теплится в этом сером кабинете.
– Непредсказуемым последствиям?! – Орлов наклонился вперед через стол, его массивный торс заполнил все пространство, лицо, пылающее гневом, оказалось в сантиметрах от моего. От него пахло потом, дешевым, едким одеколоном «Гвоздика» и чистой, неразбавленной яростью. – Да у меня уже весь город – одна сплошная, непредсказуемая, ходячая катастрофа, которая вот-вот рванет! Я требую, чтобы вы передали их под мой контроль. Немедленно. Это не просьба, Снигирев. Это приказ лица, ответственного за безопасность в этом регионе! Лица, который несет ответ перед законом, перед людьми, перед страной!
– Я не ваш подчиненный, полковник, – ответил я, не отводя взгляда, глядя прямо в его налитые кровью глаза. Внутри все дрожало, каждая клеточка, но голос, к моему собственному удивлению, не дрогнул, не сорвался. Он звучал плоским, мертвым, но невероятно твердым. – А они – свободные граждане Российской Федерации, пусть и со… специфическими, не до конца изученными особенностями. Я готов предоставлять регулярные, подробные отчеты о нашей деятельности по мониторингу аномалий и нейтрализации возникающих угроз. Но впускать ваших людей, ваши камеры, ваших солдат на нашу территорию я не буду. Это вопрос не только права. Это вопрос базового, элементарного доверия, без которого любое сотрудничество невозможно. И, что важнее, – я сделал акцент, вдавливая каждое слово, – безопасности. В первую очередь, – для ваших же людей. Вы действительно хотите отправить своих бойцов, молодых ребят, в эпицентр возможного… инцидента, спровоцированного вашими же действиями? Вы готовы подписать им смертный приговор?
Наступила тягучая, густая, давящая тишина. Гудел старенький, хриплый кондиционер, безуспешно пытаясь бороться со спертостью и запахом страха. Скрипел венский стул под весом Кострова. Тик-так. Тик-так. – монотонно, неумолимо отсчитывали секунды большие настенные часы с желтым, потрескавшимся циферблатом. Это и была моя «песнь» в этом бездушном, антимагическом месте. Не магия. Не сила стихий. Упорное, тупое, животное биение собственного сердца. И упрямство. То самое, глупое, иррациональное упрямство, что когда-то не дало бросить Макси в её самой темной, саморазрушительной точке, что заставило поверить в сломленную Олю, что не дало сбежать, отвернуться от непонятной, чужеродной Агнии. Оно отказывалось сдаваться. Оно было моей единственной истинной силой.
Орлов долго, немигающе, изучающе смотрел на меня, пытаясь найти слабину, трещину, хоть каплю неуверенности. Потом вдруг откинулся на спинку кресла с таким видом, будто из него выдернули стальной стержень, державший всю эту груду гнева и напряжения. Его лицо перестало быть багровым, осунулось, стало серым, землистым и постаревшим на десять лет, точно такого же цвета, как стены его кабинета. Он провел ладонью по короткой, колючей щетине на голове, жест был усталым, почти беспомощным, жестом сломленного человека, а не начальника.