Алексей Кузьмищев – Смена кода: Протокол Искажение (страница 4)
– А ты бы их убила, даже не моргнув! – её голос сорвался на хриплый, разорванный крик. – Это были не просто цифры! Я чувствовала их! Каждого! Ты предлагаешь торговать ими, как… расходным материалом!
– Они были алгоритмами! – холодно отрезала Макси. На висках пульсировала вена. – Их «смерть» спасла бы реальных бойцов! Ты выбираешь иллюзию перед фактом. Сентиментальность перед долгом. Ты – дыра в броне. Слабое звено.
Пока они кричали друг на друга, Сергей чувствовал это в груди – не метафорически. Будто ржавые тиски сходились вокруг его рёбер, а между ними сминался тёплый, живой комок – тот самый, что когда-то был центром их «команды». Каждый крик был ударом молота по этим тискам. Ребра давили на лёгкие.
Для Агнии ссора была не звуком, а катастрофой в Узоре. Крик Макси – острый, колючий кристалл, растущий с треском ломающегося стекла. Вопль Оли – чёрная, вязкая смола, растекающаяся и гасящая свет. Они сталкивались, и на месте столкновения возникала зияющая дыра дисгармонии, которая вытягивала из неё саму возможность порядка, оставляя лишь тошнотворную, бесформенную пустоту.
– Девчонки, хватит! – Сергей шагнул между ними, лицо искажено гримасой усталости и досады. – Хватит грызться. Мы сейчас похожи на пауков в банке, а комендант смотрит на нас, как на экспонат…
– Не «девчонки»! – Макси и Оля рявкнули синхронно, обернувшись к нему с одним выражением ярости и боли. Их голоса слились в один диссонирующий аккорд.
В этой ужасающей синхронности была горькая, чудовищная ирония. Сергей отступил на шаг, будто от удара током. В груди ёкнуло – ощущение ледяной пустоты, провала.
Конфликт был не ссорой. Он был хирургическим вскрытием гнойной раны в центре их общего существа. Лёд логики и вода эмпатии снова взаимно уничтожали друг друга.
Каэлан наблюдал молча. Не вмешивался. Его каменное лицо не выражало ничего. Но в глазах читался вердикт:
Позже, в стерильной тишине медотсека, Олю ждало новое, пугающее последствие их дара.
К койке, шатаясь, подошёл эльфийский ветеран. Тот, что потерял весь отряд и был списан сюда. Он не говорил. Просто стоял, прислонившись к стене, и дрожал мелкой, судорожной дрожью. Его глаза смотрели в никуда, в бесконечно зацикленный кошмар.
Оля, сама ещё не оправившаяся, машинально протянула к нему руки. Попыталась послать волну тишины, покоя. Как умела раньше.
Но её ресурс был исчерпан до чёрной, сухой пустыни. Её эмпатия была похожа на тупой, ржавый лом. Она тыкала им в броню его ПТСР, не находя отклика. Слыша лишь гул собственной беспомощности.
И Оля, в отчаянии, совершила акт ментального пиратства.
Она потянулась к этой поддержке не с просьбой, а с намерением украсть. Её сознание выпустило тонкий ментальный зонд, который пронзил его защиту, ощутив её как грубую, тёплую ткань. Внутри она нащупала то, что искала – плотный, промасленный узел спокойствия. Его святую святых.
Она не уговорила, не попросила. Она вцепилась и дёрнула.
Что-то внутри него с хрустом поддалось, как старая, вросшая в землю кость. Она вырвала это, чувствуя на своих ментальных пальцах тепло его живой памяти и холод пустоты, оставленной на его месте. Она украла не образ, а сам осадок того гаража: мышечную память рук, запах машинного масла и пыли, тактильную память о шершавом верстаке. Порядок. Ясность.
В тот миг, когда она вырвала это воспоминание, Сергей, стоявший в коридоре, вздрогнул, как от удара тупым предметом в затылок. Не больно. Пусто. Как если бы из хорошо знакомой, тёплой комнаты в его сознании внезапно вынули не предмет, а сам воздух, саму атмосферу, оставив стерильный, замерший объём. Но вместе с пустотой пришло и нечто чужеродное – короткая, яркая вспышка паники Оли, которая на секунду окрасила его собственное сознание холодным, липким страхом. Он инстинктивно потянулся рукой к виску, ничего не понимая, но уже чувствуя фантомный сквозняк и это странное «заражение» в самом сокровенном углу своей памяти.
Позже, пытаясь мысленно вернуться в свой гараж, он обнаружил, что тот изменился. Воздух был холоднее, пах не только маслом, но и чужим, едким запахом страха. Один из его старых, знакомых инструментов на верстаке лежал чуть криво, не на своём месте. Его убежище было осквернено. Не разрушено, а… заражено. Как будто кто-то чужой походил там в грязной обуви, и теперь это место больше не было полностью только его.
Ветеран замер. Дрожь прекратилась. Его взгляд сфокусировался. Он глубоко, с хриплым звуком, вдохнул. Плечи медленно опустились. Приступ отступил. Не потому что прошёл. Потому что его затопила чужая, тихая гавань.
Но Олю охватил чистый, леденящий ужас.
Её желудок сжался спазмом тошноты. Во рту – привкус машинного масла и пыли. Чужой. Непрошеный.
Успех был тошнотворным, сладковато-горьким ядом. Она чувствовала себя осквернителем, вором. А глубоко внутри зияла острая, режущая пустота – след от украденного чужого воспоминания.
Она не посмела обернуться. Знала, что он там. И знала, что он почувствовал эту кражу. Как холодный сквозняк в запертой комнате.
Стерильный свет давил на глаза. Собственные шаги отдавались в пустоте черепа. Она шла, неся в себе холодный, чужой вкус машинного масла и жгучую пустоту там, где раньше отзывался тихий резонанс с Сергеем.
Вечером они собрались в каюте Сергея. По инерции. По атавистическому чувству, что должны быть вместе, даже если вместе – невыносимо.
Напряжение висело тяжёлым, удушающим пологом. Говорить не хотелось и не моглось.
Молчание нарушила Агния. Тихим, ровным голосом, полным хрустальной ясности обречённости:
– Наши интерфейсы… не имеют фильтров. Мы – открытые системы, притягивающие ментальный шум. Чтобы система не вышла из строя, нужны буферы. Огнеупорные переборки. Иначе мы сгорим в собственном резонансе.
Они медленно перевели на неё взгляды. И в глазах каждого читалось одно: отчаянная, обречённая решимость. Это был приговор. Приговор их единству.
Они должны были научиться закрываться. Возвести стены.
Они попробовали. И это не было мгновенным актом воли. Это была трудная, болезненная работа, требующая вырвать часть себя.
Макси представила шлюзовую камеру из зеркальной стали. Первая попытка провалилась – страх Оли, липкий и горячий, пробил сталь, как кислотой. Макси сжала зубы, усилила давление, буквально выдавливая чужую эмоцию из своего ментального пространства, чувствуя, как вместе с ней уходит и её собственная способность к спонтанному решению.
Оля попыталась исчезнуть. Свернулась в кокон, отгородившись вакуумом – полной, беззвучной пустотой. Но вакуум требовал энергии. Она выкачивала её из самой себя, из своих чувств, оставляя после лишь сухую, безжизненную шелуху.
Агния отключила восприятие. Щёлкнула рубильником в сознании. Внешние Узоры погасли. Она сосредоточилась на геометрии дыхания. Но рубильник заедал. Осколки чужих паттернов – угловатый след Сергея, водянистые разводы Оли – цеплялись за её сознание, и ей пришлось мысленно отрывать их, как липкую ленту, оставляя на своей ментальной коже болезненные, красные следы.
Сергей вспомнил гараж. Ощущение. Тяжесть двери, скрип петли, щелчок замка. Мысленно закрыл дверь. Но с другой стороны в неё скреблось что-то чужое – отголосок паники, чьё-то безымянное отчаяние. Он упёрся плечом в дверь изнутри, чувствуя, как дерево трещит под напором, и с силой щёлкнул замком.
Для Сергея это не было тишиной. Он слышал четыре разных звука. Щелчок замка в своей голове. Гул вакуумного насоса, исходящий от Оли. Скрежет задвигаемого стального щита от Макси. И тихий, сухой щелчок переключателя от Агнии. Четыре звука, которые сложились в одну оглушительную тишину.
И… получилось.
Сначала фоновый гул стал тише. Затем – прерывистее. Потом начал сбиваться, захлёбываясь в помехах.
И наконец, он умер.
Резко. Будто перерезали горло всем четверым.
Его сменила тишина. Не благословенная. Настоящая. Глубокая. Абсолютная. Мёртвая. Тишина вакуума, где слышен только собственный, одинокий пульс.