Алексей Кузьмищев – Смена кода: Протокол Искажение (страница 3)
Каэлан, видя, что ответа не будет, резко выключил терминал. Голограмма погасла.
– На сегодня всё. – Он сделал паузу, его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по каждому из них. – Завтра в 08:00 – симуляция. Уровень «Катастрофа». Проведём перекалибровку. Протокол жёсткий. Будем чинить то, что сломали. Не опаздывать.
Слова повисли в воздухе, обретя зловещую буквальность. «Чинить». Макси почувствовала, как по спине пробежал холодок – не её собственный. Это был страх Оли, чистый и острый, как укол: страх стать объектом ремонта, неисправным модулем. Сергей сгрёб пальцы в кулаки, ощутив вспышку чужого, ледяного отвращения Агнии к самому понятию «починки» живого узора.
Они услышали не приказ. Они услышали приговор. И диагноз.
Каэлан развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, но абсолютно финальным щелчком.
Четверо ещё несколько минут сидели в гудящей тишине. Затем, не сговариваясь, поднялись и молча разошлись в разные стороны, по своим каютам, в свои персональные кошмары, которые уже не были по-настоящему персональными.
Их тени, отбрасываемые холодным светом, на секунду – всего на секунду – слились в одно единое, многорукое, корчащееся существо, которое тут же с хрипом разорвало само себя на четыре части, прежде чем исчезнуть в разных коридорах. И это соединение выглядело уродливо, пугающе и безысходно.
Оля, шагнувшая в коридор последней, невольно обернулась на это пятно слияния на полированном полу. В её глазах мелькнул не просто страх, а животный, первобытный ужас перед этой физической невозможностью разорваться окончательно. Она рванулась прочь, но чувство, что за спиной тянется невидимая, липкая нить, не отпускало её до самой каюты. Она заперла дверь и принялась тереть ладони о бёдра, пытаясь стереть это призрачное, противное ощущение плена.
Глава 2: Невыносимая Близость
Каэлан ждал их в симуляционном зале.
Не вызвал по связи. Ждал. Неподвижно застыв посреди холодного, пустого зала в отсветах призрачно-синего света «готовности». Его обеспокоенность кристаллизовалась в позе. Напряжённая линия плеч, будто несущих невидимую тяжесть. Ноги, поставленные слишком чётко, почти церемонно. Как будто он ожидал не их прихода, а внутреннего взрыва.
Воздух был стерилен и мёртво тих. Звукопоглощающие панели впитывали каждый шорох, каждый прерывистый вдох. Собственное сердцебиение казалось предательски громким.
– Вы – неисправное оружие, – сказал он без предисловий. Его голос, лишённый эха, резал тишину, как скальпель. – Не телом. Головой. Вы перестали быть командой. Вы – четыре отдельных узла, которые рвут общую сеть. Шорох затих, но он не исчез. Он выжидает. И если он вернётся, вы разлетитесь в клочья, потому что перестали слышать друг друга. Вы слышите только помехи.
– Мы слышим друг друга слишком хорошо, комендант, – холодно парировала Макси. Её голос был ровным, но в уголке левого глаза дёргалась мелкая мышца. – В этом и есть корень проблемы. Сигнал не требует усиления. Он требует изоляции.
– Тем более, – Каэлан не отступил. Его взгляд прошёлся по каждому, будто сканируя показания невидимых приборов. – Значит, нужно заново научиться не глушить сигнал, а фильтровать его. Отделять тактическую информацию от эмоционального шума. Симуляция. Сценарий «Оборона периметра, уровень „Катастрофа“». Считайте это… принудительной калибровкой.
Желание отказаться было почти физическим – комом в горле, спазмом в икрах, холодным потом на спине. Снова нырять в этот общий ментальный котёл казалось изощрённой пыткой.
Но Каэлан смотрел на них не как на героев. Его взгляд был взглядом инженера перед вышедшим из строя, чудовищно опасным механизмом. Механизмом, который нужно срочно починить, невзирая на «чувства» и риск короткого замыкания.
Они, покорные железной логике протокола, молча проследовали к капсулам симулятора. Те напоминали коконы для инкубации чего-то чудовищного.
Мир не вспыхнул вокруг них. Он просочился в сознание.
Через холодный, жидкий укол в основании черепа. Ощущение растекающейся ледяной сырости по извилинам мозга. Несовершенная голограмма Крепости-Забвение обволокла их. Датчики вибрировали, имитируя ветер пустоты, невесомость, фактуру брони. Иллюзия была настолько полной, что тело верило ей раньше разума.
Макси включилась на рефлекторном уровне. Все её внутренние барьеры автоматически рухнули под давлением протокола. Её сознание развернулось, как гигантская, светящаяся тактическая карта. Она видела не местность, а чистые потоки данных: векторы атаки, точки напряжения, тепловые сигнатуры – холодные, безликие синие точки.
– «Альфа», укрепить северный сектор, приоритет – плазменные разрывы в сетке 34-Джи, – её голос в общем канале был ровным, монотонным. Чистая информация.
И тут из «ниоткуда» – из юго-западного сектора – пришла волна. Не вспышка на интерфейсе. Не крик.
Ментальный ураган.
Он пронзил её аналитическую матрицу как вирус. Паника. Грязная, липкая, животная. Ощущение ловушки, дрожащих пальцев на спусковом крючке. Отряд «Гамма» попал в засаду. Его пожирали перевертыши.
Макси почувствовала это через Олю. Через ту часть их общего пространства, что всегда была наполнена тихим гулом эмпатии. Теперь этот гул превратился в сплошной, оглушительный рёв агонии. Не крик. Рёв, рвущийся из слишком многих глоток.
На её безупречной карте ситуация была ясна. «Гамма» была статистически потеряна. Вероятность выживания: менее 2%. Но их гибель можно было использовать. Заманить противника и накрыть ударом башенных орудий. Жертва ферзя. Безупречная логика. Математика войны.
Макси открыла рот. Команда уже сформировалась на языке: «Отряду «Гамма»… Принять удар на себя. Удерживать позицию. Башенным батареям, залп на…»
И тут её накрыло.
Это было не тактический отчёт. Это было проживание. Оля, чей дар в симуляции вышел из-под контроля, не регистрировала эмоции. Она стала ими. Растворилась в цифровом аду.
Она чувствовала леденящий, детский ужас молодого эльфа, видящего, как лица обращаются в пыль. Яростную, бессильную ярость ветерана, понимающего бессмысленность своего конца. Тихую, детскую мольбу самого молодого: он просто хотел домой.
Волна этого коллективного, сырого ужаса обрушилась на Макси не как эмоция. Как вирус, переписывающий код. На её безупречной тактической карте синие иконки солдат «Гаммы» вдруг заморгали и превратились в расплывчатые, пульсирующие пятна тепла – не координаты, а живые, дрожащие очаги страха, ярости и безнадежности. Векторы атаки искривились, превратившись в кривые отчаяния. Её интерфейс, её священный язык логики, был заражён и переведён на чужой, иррациональный диалект чувств.
Воздух вырвался из её лёгких со свистящим стоном. Горло сжалось в спазме. Команда – ясная, неопровержимая – рассыпалась в прах.
Она замерла. Меньше секунды.
Но в бою, где счёт на миллисекунды, это была вечность. Вечность паралича.
На тактической карте значок «Гаммы» дрогнул, мигнул алым и исчез. Поглощённый сгустком красных меток, множившихся с пугающей скоростью. Алая лавина перевертышей хлынула дальше, сметая «Бету», проламывая северный сектор.
Оглушительный рёв сирен сменился абсолютной, мёртвой тишиной коллапса.
В воздухе перед её лицом вспыхнули слова, залив всё кроваво-багровым светом:
СЦЕНАРИЙ ПРОВАЛЕН. ПОЛНОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ. КОЭФФИЦИЕНТ ЭФФЕКТИВНОСТИ: 0%.
Тишина в комнате разбора полётов была гуще свинца.
Она давила на барабанные перепонки. Каэлан молчал, скрестив руки. Его лицо было каменной маской, но в глубине глаз горело разочарование. Не злое. Усталое. И оттого – беспощадное. Когда Макси и Оля начали кричать, он на долю секунды прикрыл глаза – не от усталости, а как человек, который видит повторение старой, знакомой ему катастрофы. Его пальцы, скрещенные на груди, сжались чуть сильнее, выдавая внутреннее напряжение.
Макси стояла по стойке «смирно», впиваясь взглядом в стену. Пальцы впились в ладони так, что побелели костяшки. Внутри бушевала холодная буря. Вся её натура кричала от унижения. Она проиграла не врагу. Она проиграла хаосу. Той части себя, что была сцеплена с другими.
Она чувствовала на языке привкус крови – прикусила его, чтобы не закричать. Головная боль, острая, как шило в переносице, пульсировала в такт бешеному сердцебиению.
– Объясните, – тихо, почти шёпотом, сказал Каэлан. Одно слово. Тяжёлое, как обвинение.
Макси медленно, как на ржавых шарнирах, повернулась к Оле. Движение было механическим. Её голос стал низким, шипящим, будто из глубины морозильной камеры.
– Твои чувства… – ядовитая пауза, – …тактическая уязвимость. Мы проиграли, потому что ты не дала мне сделать то, что было необходимо. Ты утопила мой разум в своём… слюнявом, истеричном сострадании к призракам. К строкам кода!
Оля вздрогнула всем телом, будто её ударили хлыстом. Она была смертельно бледна, её трясло. Кожа покрылась мурашками. В глазах – слёзы и шок от предательства.