Алексей Курилко – Родом из детства (страница 5)
Однако мама поддержала дочку:
- Алёша звучит очень мило.
- Бросим жребий, - решил папа. – Наташа, возьми четыре бумажки. На каждой напиши одно имя. Кая мы отметаем. Если бы ты была Герда, я бы ещё подумал. А так – никакого смысла. Даже не смешно….
- Ну мама… - захныкала Наташа.
- Пускай подпишет пять бумажек, - устало попросила мама папу.
- Ладно. Тогда в финал выходят: Кай, Карп, Борис, Алексей и Харман.
- Харман? – маме передались мои опасения.
- Пусть сама судьба решит.
Папа снял шляпу, оголив свою роскошную плешь. Протянул шляпу Наташе.
- Перемешай хорошенько бумажки. Так. Хорошо. Кто будет тянуть?
- Пусть дочка тянет.
- Это справедливо, - согласился папа. – У ребёнка чистое сердце и, надеюсь, лёгкая рука.
Наташа запустила ручонку в шляпу и вытянула одну из пяти бумажек.
- Читай!
- Алексей, - прочитала Наташа вслух слегка разочарованно.
- С судьбой не поспоришь, - подытожил отец.
… Лишь десять лет спустя сестра призналась мне в том, что на четырёх листочках она написала Кай и только на одной неуверенно вывела Алексей.
Отец был прав. От судьбы не уйдёшь.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Всякий раз, когда речь заходит о моём отце, мне хочется процитировать первое предложение из мемуаров одной знаменитой американской киноактрисы: «Мой папа был мужчиной – это всё, что мне о нём известно».
Мой случай не лучше. Хотя мне об отце известно чуть больше. Я знаю его имя. Ношу его фамилию. Знаю, что с двенадцати лет он воспитывался в детдоме, потом его забрала к себе вернувшаяся из заключения мать, моя бабушка. Знаю, что он служил в морфлоте, на атомной подводной лодке. Потом учился на художника, но бросил: ему всегда не хватало усидчивости, что, к слову сказать, передалось и мне. Знаю, что он был очень весёлым, жизнерадостным человеком. Всё время шутил. Буквально всё превращал в шутку. (Моя мать полагала, что говорить серьёзно он не умел вовсе.) Любил выпить. Любил женщин. Футбол. Рыбалку. Коллекционировал игральные карты… Вот, пожалуй, и всё.
Когда мне исполнился годик, он нас бросил. Вернее, окончательно перестал нас навещать. Мать пару лет ещё надеялась, что он одумается, вернётся и будет с нами жить. Надеждам не суждено было сбыться, и мама стала изредка выпивать, затем напиваться, а потом уже начала пить беспробудно, чем окончательно превратила моё детство в сущий ад, в котором, конечно, были свои светлые полосы – именно о них я собираюсь рассказать на страницах этой книги; их немного, меньше, чем хотелось бы, однако насколько их мало, настолько они мне дороги.
Но я отвлёкся. Речь о моём отце. Я его не осуждаю. Я даже могу его понять. Думаю, он был категорически не способен вести по-семейному тихий и упорядоченный образ жизни. Семейный быт и рутина угнетали его. Он жаждал свободы, общения и веселья. Ничего плохого я в этом не вижу. В конце концов, это его жизнь.
К тому же у мамы – уж это мне известно, как никому другому – был крайне тяжёлый характер. Бронхиальная астма, нищета и побои в детстве, ранее и несчастливое замужество – всё это из скромной и забитой девушки сделало нервную и вечно всем недовольную женщину. Скажу прямо, личности мрачней и раздражительней я в жизни не встречал.
Мне кажется, я ни разу не видел её смеющейся. Человек, который не смеётся… Это грустно. Я бы не смог жить с таким человеком в одной квартире. Но у меня не было выбора. А у папы выбор был. И он его сделал. Чем невольно причинил боль и страдание.
Что поделаешь? Так случается. Никто не виноват.
Итак, о папе. Точнее, даже не о самом папе, а о том, как он меня чуть не убил.
Дело было так. Мы жили в коммунальной квартире. Занимали самую дальнюю и маленькую, размером с грузовой лифт, комнатку. Мама ужасно стыдилась нашей нищеты и строго-настрого запрещала приводить кого-нибудь в гости. Мне было всего семь месяцев. На меня запрет пока не распространялся, он касался сестры и папы.
Но однажды зимой выпивший отец увидал в окно своего старого знакомого. Отец открыл окно, окликнул знакомого с высоты пятого этажа и принялся переговариваться с ним так, словно они беседовали один на один в безлюдном месте у шумного водопада.
- Ты здесь какими судьбами?! – кричал отцу его приятель.
- Долгая история! – кричал папа в ответ. – У меня здесь сынок!
- Сырок?
- Да какой сырок?! Сынок! Сын мой!
- Саша?!
- Нет, другой! Младшенький! Ему полгода!
- Поздравляю!
- Спасибо!
- Как зовут?
- Малого? Я хотел назвать его Карп, но его мать назвала его Лёшей.
- Гошей?
- Да каким Гошей? Ты совсем оглох? Сними ты шапку! Лёша! Алексей! Как Мересьев! Из повести.
- Из подлости?
- Что у тебя, блядь, с ушами? Пойди к отоларингологу!
- Куда?
- К ушнику!
- А, я понял.
- Хочешь на моего сына посмотреть?
- Прости, Лёнька, я вообще-то спешу.
- Погоди, я покажу так, отсюда.
Отец кинулся к моей кроватке. Взял меня на руки. Мать была на кухне. Остановить глупого отца было некому. Я не спал. Сытый и довольный, я блаженно пускал пузыри и шевелил ножками и ручками так, будто находился в воде и старался держаться на плаву. Очутившись в руках родителя, я, счастливый, что-то нечленораздельно залепетал. Откуда мне было знать, что меня ожидает. Папа завернул меня в тёплое одеяльце, кое-как перевязал и направился к окну.
- Гляди-ка! – крикнул он приятелю, не скрывая гордости. – Гляди, какой бутуз. Вылитый я.
В этот момент бутуз выскользнул из одеяла и полетел вниз. Одеяло осталось в руках обалдевшего отца. Через мгновенье (наверняка стоившего ему нескольких лет жизни) папа с огромным трудом вышел из ступора и понёсся вон из комнаты, из квартиры, вниз по лестнице, на улицу, в одних трусах, босой…
Могу себе представить, что он пережил за эти сорок секунд… Хотя нет, не могу представить…
Я выжил. Это понятно. Иначе каким образом я мог бы поведать вам эту невероятную историю? Ужасную историю с относительно счастливым концом.
Я упал в глубокий сугроб. И не только остался цел, но даже – чем не чудо? – не поранился. Я был невредим, это главное, а то, что я не испытывал никакого восторга по поводу своего стремительного полёта из тёплой кровати в холодный сугроб – пустяки.
Отец выхватил меня, орущего, из рук своего приятеля, который достал меня из снега, и, крепко прижав к груди, где бешено колотилось сердце, помчался назад домой.