Алексей Курилко – Родом из детства (страница 2)
Оказывается, когда Фёдор, её муж, умер, она купила ему новый костюм и новые туфли. В них и похоронила. Но по ночам, во сне, супруг часто являлся к ней и жаловался, что новые туфли больно жмут ему ноги.
- Ну что тебе стоит? – молила соседка. – Они много места не займут. Матвея не стеснят. А я буду спать спокойно. А на том свете разберутся.
Мама согласилась. Но затем соседка принесла бутылку водки. И тоже сунула в гроб.
- Водка тоже для Фёдора? – спросила мама.
- Господь с тобой, - перекрестилась старушка, - Фёдор и при жизни-то не пил, а уж после смерти… Это я Матвею. За беспокойство. В благодарность.
Когда стало темнеть, мама засобиралась домой. Отец проводил её до центральных ворот.
- Черкните, - попросил он, - номер телефона.
За маму ответила дочь.
- У нас нет телефона, дядя Лёня! – радостно сообщила она.
- Ну ничего, - в тон ей сказал дядя Лёня. – Жизнь длинная, всё будет!
И скрылся в наступивших сумерках.
По прошествии недели, когда мать уже потеряла всякую надежду увидеть Леонида когда-нибудь снова, он встретил её с цветами на проходной мебельной фабрики имени Боженко. На этот раз на нём был светло-серый костюм-тройка. На голове шляпа, которая ещё сильнее делала его похожим на цыгана.
Он протянул ей розы:
- Боялся, что пропущу вас. Даже не думал, что столько народа занимается мебелью. Надо же! Хотя приличной мебели в стране нет. Парадокс. У нас и не всегда поймёшь с первого взгляда, где шкаф, где гроб, а где садовая скамейка.
- Вам очень идёт костюм.
- Италия. – Он взял маму под руку. – Мы с напарником всё лето реставрировали одну церквушку, в результате чего – барабанная дробь - батюшка отпустил нам грехи и одарил крупной деньгой. Я тут же по большому блату купил этот костюм. Я мог бы купить отечественный и ходить в нём униженным и оскорблённым. Гордость не позволила. Ведь в моём роду были гордые сицилийцы. А как гласит сицилийская пословица: солому жрём, но форсу не теряем!
- Маляр – и реставратор?
- Что тут скажешь? Я талантлив. Это всё гены. Открою вам нашу семейную тайну. Но за разглашение, предупреждаю, вы можете поплатиться жизнью. Я внебрачный сын Михаила Ивановича Курилко – главного художника Большого театра. Слышали о нём? Как-нибудь расскажу о его амурных похождениях. Я, кстати, из дворян. Моего прадеда Данилу Курилко императрица Екатерина Вторая произвела в корнеты и пожаловала ему дворянское звание. Вот так вот. А вы что расскажете о себе?
-Мы из простых, - скромно ответила мама. – Рассказывайте лучше вы.
Он не заставил себя долго упрашивать. Он болтал без умолку. При этом совершенно не умел говорить серьёзно. Он всё время шутил.
Весь вечер папа развлекал маму остроумной болтовнёй, но, даже шутя, он не соизволил сообщить, что женат и у него двое детей.
Обо всём этом мама узнала слишком поздно, спустя несколько лет, когда уже носила под сердцем ребёнка. Меня.
Он обещал оформить развод до моего рождения, но не исполнил обещания. Ничего, повторял он, жизнь длинная – всё будет.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Мама родилась в апреле. Числа не помню. В сорок втором году. Не очень удачный год для появления на свет. Война, оккупация, голод… Послевоенные годы тоже были не шибко сытые. С пяти лет болела бронхиальной астмой. По вечерам дети во дворе играли, бегали, бесились… Мама тоже пыталась принимать участие в играх, из-за этого по ночам были приступы – она задыхалась. Порошки всякие, таблетки… А если не помогало – вызывали Скорую помощь. Приезжала бригада, делали уколы. Короче, весёлого мало. Когда приступ проходил, маму начинала ругать моя бабушка – тоже несчастная бедовая женщина. Иногда доходило до рукоприкладства. А утром, не выспавшись, мама брела в школу, где одноклассники дразнили её «керосинщицей»: бабушка торговала на базаре керосином.
Керосин был лишь прикрытием: на самом деле она продавала краденое. Воры всего района приносили ей на реализацию всё, что не могли сами сразу продать, – платья, костюмы, обувь, посуду, патефоны, фарфоровые статуэтки. А что делать? Семью надо было кормить. Надо было поставить детей на ноги. Короче, не от хорошей жизни. Это, я думаю, ясно.
Я видел несколько детских фотографий мамы. Ни на одном фото она не улыбается. Хуже того. Складки губ скорбно опущены вниз. Девочка семи лет – первоклассница… Девочка лет десяти… Двенадцатилетняя девочка… Стройная девушка лет пятнадцати… Всегда без улыбки. Ни намёка на улыбку. Грустно смотрит в объектив, словно видит из своего невесёлого настоящего всё своё безрадостное будущее. И дело не только во времени и обстоятельствах. Тогда тяжело было всем. Но люди всегда люди. Они жили. Плакали и смеялись, верили и сомневались, влюблялись, женились и ссорились. Люди всегда люди. Пока живы. А мёртвых людей нет.
Дедушка пил. Война прошлась по нему, как гусеница танка по горячему асфальту, оставив в память о себе глубокий след. Три ранения, контузия, пять боевых наград и кошмарные сны по ночам – вот что принёс он с войны, не считая аккордеона и мелких гостинцев детишкам.
Победа застала его в Кенигсберге. В госпитале. Праздновали дня три. Пили всё, что горит, пили все. И ходячие, и лежачие, и медперсонал. Семеро упились насмерть. Вот что значит смертельная радость. Их родным отписали, дескать, так и так, ваш муж (отец, сын, брат) доблестно сражался с врагом и пал смертью храбрых в бою в последний день войны.
Домой дедушка вернулся летом, ближе к осени. Увидев его с аккордеоном и тощим вещмешком, бабушка всплеснула руками и запричитала:
- Митенька… Мы тут голодаем, я еле концы с концами свожу… Ждала тебя, как Бога, а ты приходишь с гармошкой и пустым мешком! Что же ты, Митенька, родненький…
- Наташенька, - тихо сказал он.
- Четыре года я его ждала, - продолжала она. – Работаю как проклятая, а он возвращается как ни в чём не бывало с дурацкой гармошкой. Другие вон привозят ковры и драгоценности, а этот в композиторы подался.
- Наташенька, - повторил он, - как же я люблю тебя, голубка моя…
Он вернулся. Живой. Но сломленный. Война изменила его до неузнаваемости. Был молодой, подтянутый весёлый одессит-балагур, а превратился в сутулого стареющего ветерана.
В первые послевоенные годы пел в кабаках и пивнушках. Домой приходил поздно. Пьяненький. Иногда приходил с деньгами, чаще – без. Когда денег не было, бабушка брала кусок резинового шланга и, тяжело вздохнув, принималась дедушку бить. Вяло прикрывая голову руками, он покорно сносил побои, тихо и невнятно бормоча одну и ту же фразу:
- Наташенька, как же я люблю тебя… голубка моя…
Голубка скоро выбивалась из сил и начинала плакать.
- А что же мне дала твоя любовь? – сквозь слёзы вопрошала она. – Лучше б ты погиб там, ей-богу, мне б хоть какую-то пенсию платили. Всё полегче было б…
- Наташенька…
- Ой, молчи, а то возьму грех на душу – прибью пропойцу!
- Наташенька… как же я люблю…
- Тьфу ты! А вшивый всё про баню!..
Всю семью тянула на своём горбу Наташенька. А семья была не маленькой. Четверо детей. Три девочки и мальчик. Самая младшая – Тома – моя мама.
Никого из детей бабушка не выделяла. Ко всем относилась одинаково ровно. А вот дедушка крепче остальных любил самую младшую дочь. Учил её танцевать – бить чечётку, а по выходным ходил с ней в кинотеатр имени Ватутина, где крутили красивые и увлекательные «трофейные» фильмы.
Дедушка никогда красавцем не слыл, в отличие от бабушки. Внешности он был неказистой – низенький такой, серенький… К сожалению, все дети как один пошли в него. У всех были русые волосы, маленькие зелёные глазки, под ними россыпь веснушек и наконец самая заметная часть на лице – нос картошкой.
А вот бабушка, говорят, в молодости была красавицей. Высокая, статная брюнетка с грацией хищной кошки. В её манере говорить и держаться сквозило что-то аристократическое. Наверное, сказывалась кровь. Ведь она была внебрачной дочерью графа Алексеева. Того самого Алексеева, которому до революции принадлежал роскошный трёхэтажный особняк со статуями ангелочков у парадного входа. (После установления Советской власти ангелочкам отбили крылышки, а в особняке устроили приют для беспризорных детей.) В трёх кварталах от графского дома находилось знаменитое здание с дюжиной, как сказали бы сейчас, девушек лёгкого поведения, чьи нравы и трудовые будни подробно, со знанием дела, описал талантливый писатель Александр Куприн в скандальной для того времени повести «Яма».
Распутный граф был частым и почётным гостем того заведения, где работали самые дорогие, трёхрублёвые, проститутки. Однако его распутство отличалось особой избирательностью и постоянством: он приходил три раза в неделю конкретно к одной девице по имени Лида и требовал от содержательницы борделя, чтобы в эти дни Лида не обслуживала других клиентов. Само собой, такое требование подкреплялось финансово со свойственной Алексееву щедростью. Скоро он забрал Лиду навсегда в свой дом в качестве служанки. А спустя год она родила девочку. Назвала Наташей.
Так что я, как бы это ни было смешно и грустно, правнук графа и проститутки. История для женского душещипательного романа с драматической развязкой в конце.