Алексей Курилко – Родом из детства (страница 10)
Татьяна Юрьевна сказала,
Что мы должны учиться.
А мы сказали, хорошо,
Что будем мы учиться.
Ведь это больше надо нам
И в жизни пригодится.
Учительский смех больно ранил неокрепшую душу художника. Я был подавлен и угнетён. От обиды перехватило дыхание. Я возненавидел учительницу и её мерзких подруг.
Я не догадывался, что сильнее всего их смешит обилие орфографических ошибок. Слово «вообще» я, естественно, писал как слышал и допускал в нём сразу пять ошибок. Буквально. К тому же в письме я был крайне рассеян, я пропускал и путал буквы:
Вед это болше надо нам
И в жизи пригобится.
Обидеть художника легко. Особенно легко это сделать ненарочно. Потому что умышленная обида вызывает отпор и закаляет волю. А когда обижают ненарочно, то и винить даже некого. Некого, кроме себя.
С тех пор я прятал написанное. Ото всех. И от матери в том числе. (От матери в первую очередь: её критика, как человека близкого, могла ранить сильнее всего.) Обнародовать я позволял себе лишь то, что считал заведомо сильным и смешным.
В четвёртом классе, помню, я прочёл на уроке математики свежее стихотворение «Юльетта и Ромео», принёсшее мне славу поэта-самородка. (Прежде чем представить на ваш суд этот забитый шедевр, хочу дать коротенькое разъяснение: я учился в украинской школе, слово «самостийка» означает «самостійна», то есть самостоятельная работа.)
Итак!
Повести нет на свете
Счастливей, чем повесть моя
О романе Романа с Юльеттой.
Вам про это поведаю я.
Юля влюбилась в Романа.
Это классно. Берусь доказать.
Ведь теперь она, как ни странно,
«Самостийку» даст списать.
А Роман даст списать Наташе.
Он ведь по уши в Натку влюблён.
А Наташа списать даст Саше,
Саша – Нине, а уж Нинон
Даст, наверно, списать Алёше,
Потому что мы с ней друзья;
Потому что Лёша хороший
И его не любить нельзя.
А Лёша напишет балладу,
И любовь будет он прославлять,
Когда тройку увидит в тетради,
Хотя Юля получит пять.
Это был оглушительный успех. Таких оваций не слышал ни один советский поэт того времени. Во всяком случае, в таком возрасте. Это было признание. Многие стали переписывать всё, что я теперь выдавал. Я легко и молниеносно достиг широкой известности в узких кругах. Моей популярности в школе мог позавидовать любой живой и мёртвый классик. Я не преувеличиваю.
Меня охватила звёздная болезнь. Местами переходящая в манию величия.
Я поверил в свою исключительность. Стал поглядывать на одноклассников свысока. Не явно, конечно, но вполне заметно. Даже в разговоре с учителями нет-нет, да и проскакивали нотки пренебрежения. Я не дерзил им, не хамил, напротив, я стал говорить с ними любезнее, но с характерным чувством собственного превосходства. Что бы я ни говорил, между строк читалось невысказанное: мол, я отношусь к вам с уважением, вы мои учителя и всё такое, но вы, наверное, не догадываетесь, как же вы будете гордиться тем, что учили меня; каждая из вас будет уверять общественность в том, что именно она была моей любимой учительницей и что именно она первой заметила слабые, неуверенные ростки моего таланта.
Я думал о том, что сейчас они злятся на моё поведение, ставят мне двойку, а когда-нибудь будут скрывать этот поступок. Умалчивать в многочисленных интервью, если доживут до них, о наших проблемах.
Вот такие совершенно не скромные мысли в столь раннем возрасте и без всяких на то оснований.
ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ
В первый раз в первый класс я отправился не первого сентября, как все нормальные дети, а второго. Первого сентября у мамы случился острый приступ бронхиальной астмы: под утро дважды вызывали «Скорую помощь». Словом, было не до школы.
Школьную форму мне мама купила, а вот на портфель денег не хватило. В школу я пошёл с полиэтиленовым пакетом, на котором была изображена Алла Пугачёва. К этому позору прибавилось отсутствие приличной обуви. Туфли были недоступны, сандалии прохудились. Пришлось идти в кедах. Даже я осознавал, что вид мой жалок.
Оказалось, что я самый маленький в классе. Меня посадили за первую парту. Напротив учительского стола.
На ближайшей же перемене я сообщил одноклассникам, что я немец. Это была наглая ложь. Немкой была моя сестра, да и то наполовину.
Одноклассники мне не поверили. Вернее, засомневались.
Кто-то попросил:
- А ну, скажи чего-нибудь на немецком.
- Ладно, - говорю.
Я выдержал паузу, а затем изобразил что-то дикое вроде:
- Схайне бит дрите лайн хуц глите!
Я выкрикнул этот нелепый текст громко и звонко, так же как говорили фашисты в советских фильмах. Прозвучало похоже и убедительно. К тому же я несколько раз слышал, как сестра разговаривала по телефону со своим отцом. И всякий раз её кривлял довольно похоже. Так что имитация удалась.
Одноклассники спросили: