Алексей Курилко – Родом из детства (страница 12)
Меняя мне по субботам постель, мама объявляла:
- Ты только погляди на этого поросёнка! Господи! Простынь такая чёрная, как будто на ней негры боролись!
Были фразы, которые прикреплялись к какому-нибудь слову или поступку. Проходили годы, но фразы не менялись.
Например, если я вставал из-за стола не доев, она, конечно же, говорила:
- Вообще-то у нас свиней нет.
Это означало, что доедать за мной некому. Если же я всё-таки упорствовал, говорил, что мне не нравится или я наелся досыта и в меня больше не влезет, она качала головой и скорбно замечала:
- Блокады на вас нет.
Часто мама говорила:
- Не ценишь ты меня, говно такое. Когда-нибудь вспомнишь меня, да поздно будет: меня уже черви съедят на Байковом кладбище.
Мама имела склонность к мрачному юмору. Помню, она говорила вечером:
- Целый день на работе думала, что сегодня сделать на ужин – жаркое или харакири.
Подозреваю, это была шутка. Хотя до конца не уверен. Шутила она всегда с абсолютно бесстрастным лицом. Я редко когда мог понять по её виду, в шутку она говорит или всерьёз.
Если я, скажем, просил её купить мне какую-нибудь игрушку, она серьёзно предлагала: «Ты позвони, попроси папу. У него как раз деньги куры не клюют».
Помню, я просил её спеть мне смешную песню о слоновьем пупке (была такая). Она говорила, что не сейчас, позже.
Я канючил:
- Ну спой, пожалуйста…
- Потом. Вечером, перед сном…
- Нет, сейчас… Ну мам… Ну пожалуйста…
Она в ответ, психанув:
- Я сказала, подождёшь! Ничего страшного! Не горит! Я тебя девять месяцев ждала – и ты подождёшь!
Как по мне, совершенно справедливое предложение. Но тогда, в детстве, я был не способен оценить его по достоинству.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Самым крупным мальчиком в нашем классе был Саша Брюховецкий. Крупный такой мордоворотик спортивного направления. У которого ко всему ещё имелся старший брат, он учился в третьем классе. То есть ссориться с Брюховецким было бы себе дороже. Но между нами с самого начала, что называется, кошка пробежала.
Брюховецкого все боялись и лебезили перед ним. Мне подобное поведение претило. Я его дразнил и провоцировал. При этом делал вид, что шучу. По-дружески, так сказать.
Например, я знал, что его бесит, когда к нему обращаются по фамилии. Ещё хуже он относился к прозвищам, образованным от фамилии.
Но стоило нам повздорить, и я тут же начинал дразнить его Брюхой. Он принимался гоняться за мной, но бег – не его вид спорта. Запыхавшись, он останавливался, а я, стоя на безопасном расстоянии, скандировал во всё горло: «Бедный Брюха! Устал, толстожопик? Конечно, с таким брюхом Брюхе меня не догнать!»
Сашка багровел от ярости и снова бросался в безуспешную погоню.
Раза два-три, правда, он меня подлавливал, было. Тогда приходилось тяжко. Я сопротивлялся как мог, пускал в ход и кулаки, и ногти, и зубы, а также всё, что попадалось под руку, включая камни.
Победы надо мной давались ему нелегко. Но он привык быть самым сильным и не мог позволить мне хамского поведения.
Меня считали психованным, потому что однажды я ударил старшеклассника граблями. Нас, второклашек, безбожно эксплуатировали в качестве дармовой рабсилы. На уроках труда мы красили в спортзале батареи, а на продлёнке вместо положенной прогулки убирали территорию.
И вот, значит, убираем мы территорию. У меня развязался шнурок. Я нагнулся, чтобы завязать его, а проходящий мимо парень влупил мне поджопник. И зашагал дальше, как ни в чём не бывало. Я схватил грабли и со всей дури засадил их этому уроду в спину. Вернее, хотел засадить. Но зубцы были не такими уж острыми, да и силёнок не хватало. Испортил ему куртку и слегка подряпал спину, но зато сколько было крику.
Маму вызвали в школу. Но в принципе всё обошлось. Он был намного меня старше, и у меня было с десяток свидетелей, видевших, что он «первый начал».
Мама меня не наказала. Хотя была недовольна, что её вызывают в школу, да ещё и дают советы касательно моей агрессии. Ей даже советовали поводить меня к психологу. Но сама мама полагала, что я поступил правильно. Я это знал. Она неоднократно мне говорила: «Запомни, за тебя заступаться некому. Ты должен сам уметь постоять за себя».
Она часто повторяла: «Мы с тобой никому не нужны. Ты у меня полусирота. А я сдохну – вообще один останешься. Бабушек и дедушек нет. Отцу ты не нужен. А сестра твоя – немецкое отродье, только о себе думает. Так что ни на кого в этой жизни не надейся!»
Но вернёмся к Брюховецкому. Наши стычки и ссоры учащались и становились всё более угрожающими. Я нередко приходил домой грязный, в синяках… Брюне тоже доставалось. Мои синяки и ссадины маму мало интересовали, а вот за грязную или изодранную одежду мне от неё здорово перепадало.
«Да сколько можно, - кричала она, - я не могу каждый божий день чистить твою форму. Я и так уже чуть ли не зубами эту грязь отдираю! Ещё раз придёшь в таком виде – убью!»
Но уступить Брюховецкому я не мог. Даже будучи сопливым щенком, я понимал: стоит лишь раз уступить - и никто с тобой считаться не будет.
Как-то раз братья Брюховецкие вдвоём подловили меня. Неравная схватка закончилась быстро. Они повалили меня на землю, скрутили… Но закрыть рот мне они не могли, я лежал на земле и материл их: «Две толстожопые Брюхи от самой брюхатой в мире мамы! Я же видел вашу мамашу, ох у неё и брюхо, в нём столько Брюховецких поместится…»
Один из братьев ударил меня ногой в живот. Я скривился и заорал громче: «Брюхундель ты сраный! Вонючее ты Брюхадло! Чтоб ты, сука, не дожрал. Чтоб ты, падла, сгинул в одночасье вместе со своим ненасытным брюхом».
Они стали бить меня вдвоём. А я ещё сильней орал: «Сраные Брюхастики! А, Брюхопилы грёбаные!..»
На мои крики прибежала какая-то тётка, и я был спасён.
На следующее утро я повстречал их у школы. Они ждали меня у ворот. Обойти их не было возможности. Не пойти в школу тоже было нельзя; во-первых, за прогул меня бы мать убила, а во-вторых, это означало бы, что я их испугался. А проигрывать я не желал. Ни о какой капитуляции у меня и мысли не было. Поэтому я похромал в их сторону. Я хромал не из-за вчерашней драки, вернее, избиения. Просто после того, как я вернулся домой, мать, увидев, в каком состоянии моя форма, достала из шкафа солдатский ремень с металлической бляхой и всыпала мне таких люлей, в сравнении с которыми Брюхины удары теперь приравнивались к лёгким дружеским похлопываниям. Порка ремнём – страшнее наказания мать придумать не могла. Признаюсь честно, это было ужасно больно. Жопа потом синего цвета и для сидения непригодна. А ляжки ещё долго хранят на себе отпечатки звёзд от солдатской бляхи.
И вот, значит, подхожу я к братьям. Внутри всё сжалось от страха, а внешне расслаблен. Невозмутим, словно облако. С отрешённым, как у мумии Тутанхамона, лицом. Короче, как говорила моя мама, с понтом под зонтом, а сам под дождём.
Тут Сашка преграждает мне путь и … протягивает руку.
- Давай, - говорит, - дружить.
Хочет усыпить мою бдительность, решаю я. Надеется застать меня врасплох. В общем, думаю о нём плохо. Сужу по себе.
Ладно. Пусть бьёт.
Я протягиваю руку навстречу. Внутренне я готов ко всему. Я протягиваю руку с обречённостью приговорённого к казни. И с удивлением принимаю крепкое, но дружеское рукопожатие.
- Ты молодчина! – восторженно восклицает Брюня-старший и тоже пожимает мою вялую ладонь.
- Ты даже не плакал вчера, - сообщает мне Брюня-младший.
Он произносит это с восхищением. И очень доверительно. Так, словно делится со мной некой тайной. Как будто меня там с ними не было вчера.
Мне всё ещё не верится. Я жду подвоха. Но скоро выяснится - подвоха нет. Я обрёл друга. Точнее, двоих друзей.
С Сашкой Брюховецким мы ещё не раз будем ссориться, но уже как друзья. А друзьям можно многое простить. Друзьям можно простить всё, кроме предательства.
Брюня никогда меня не предавал. Он умел дружить. Хотя этому никто не учит. Такое умение – талант, дар Божий – он либо есть, либо нет.