Алексей Курилко – Долгая дорога в Ад (страница 21)
Вернуться в Россию – добровольно! – это был Поступок. Нечволодова в Гражданскую всегда находилась при Слащёве и сопровождала его и в походах, и в бою. Поэтому не удивительно, что она решила вернуться в Советскую Россию вместе с мужем. Мне же было поручено отправиться в Париж, найти мать Нечволодовой и передать ей полуторагодовалую дочь Нины и Якова Александровича – Марию.
Со своей миссией я справился. Чего мне это стоило – отдельная история. Денег-то почти не имелось. Правда, у меня были золотые часы, а Нина ещё дала мне своё обручальное кольцо, чтобы я продал его в случае надобности.
Слащёва, кстати, не повесили. И даже не расстреляли. Но и служить ему не дали. Единственное, что ему позволили, – написать книгу воспоминаний и преподавать военное дело курсантам. Я слышал, он начал спиваться. От такой медленной добровольной гибели его верная подруга спасти уже не могла. На этом отрезке жизни его существование больше напоминало эпизоды семейной жизни в эмиграции генерала Черноты и Люськи из пьесы «Бег». Вероятно, здесь просматривается скрытая ирония Михаила Булгакова, у него это всегда здорово получалось. На то он и гениальный писатель!
Нина Нечволодова в конце концов ушла от легендарного генерала. Но уехать за границу ей никто не позволил. Увидеть дочь ей так и не довелось.
Необыкновенная всё-таки была женщина. Я таких никогда больше не встречал.
А Слащёв всё-таки не спился, как многие ожидали. В январе двадцать девятого года его застрелил троцкист Лазарь Коленберг. Отомстил за расстрелянного в Крыму брата. Чекисты любили использовать в своих целях личные мотивы убийц. Тут тебе история и с Котовским, и с Кировым…
В общем, Слащёву тоже так никогда и не довелось увидеть свою дочь Марию. Твою бабушку, Дмитрий.
- Да… Это я уже понял. Слушайте… мне… Ох! Столько всего сразу! Мне, честно говоря, тяжело всё это переварить.
- То ли ещё будет.
- Господи, вы ещё подготовили мне на сегодня сюрпризы?
- Мы снова можем взять тайм-аут.
- Ну уж нет, на этот раз я просто-таки требую рассказать мне всё. Я предлагаю не прерываться теперь до тех пор, пока мы не закончим. Вы рассказывайте, рассказывайте… И не упускайте теперь ни малейшей подробности.
- Я буду стараться. Хотя я и так ничего не упускаю.
- Голова кругом. Вы – мой дед…
- Я понимаю.
- Уверен, что нет.
- Напоминаю, я тоже в какой-то момент узнал много нового и о себе, и о своей семье, и об отце…
- Да уж… Ну ладно… Продолжайте.
- Точно?
- Продолжайте, продолжайте…
Запись 021
- Я решил продолжать борьбу с большевизмом. Но, к сожалению, во всём мире не было реальной силы, которая могла бы противостоять красной чуме. Русский народ пал. Белоэмигранты не могли между собой договориться. Белое движение развалилось. Дворяне шли в таксисты и в официанты, офицеры стрелялись, а те, кто не поддался суицидальным настроениям, либо вступали во Французский Иностранный легион, либо переквалифицировались в сутенёров и статистов кино, а представители интеллигенции продолжали ныть и стонать о себе, о погибшей России, о забытом Богом народе и о народе, забывшем Бога. Короче, всё это представляло из себя мрачную и жалкую картину.
К концу двадцатых годов стало окончательно ясно: Советы установились, если не навсегда, то надолго.
К этому времени меня разыскал человек от Наследника. Он передал мне новые документы, деньги и следующее задание.
- Задание?
- Именно! А что тебя удивляет? Ведь я поклялся служить ему верой и правдой до конца его дней. До конца его дней, поскольку он был смертным. Но он был мудр, он покорил меня своей мудростью. И я верил, что он, а равно и его предки, исполняют свою тайную миссию.
- Что за миссия?
- Разве была бы она тайной, если бы о ней можно было вот так вот запросто поведать? Смешной ты…
- А в чём заключалось новое задание? Или эта информация тоже под особым строжайшим секретом?
- Я должен был отправиться в Германию и завести дружбу с лидером национал-социалистической партии Адольфом Гитлером. Сразу скажу, мне это удалось. И сам Гитлер, и его партия нуждались в средствах. Наследник был готов предоставлять любые суммы в распоряжение фюрера. В тридцатых годах я даже устроил им неофициальную встречу. Наследник остался крайне доволен. Я не в курсе их беседы, но с той поры Адольф Гитлер доверял мне безгранично.
Хочу заметить, лично мне Гитлер не понравился. Он производил впечатление закомплексованного человека с неглубокими знаниями. Хотя, надо отдать должное, на трибуне, ораторствуя перед публикой, он смотрелся убедительно. В харизме ему нельзя было отказать. Он увлекал и завораживал. Но по сути-то был болтун. Рот у него не закрывался. Я уже буквально через сорок минут общения с ним был утомлён так, будто весь день траншеи рыл. При этом я вот что заметил: о чём бы мы ни говорили, у него всё сводилось к одному неутешительному выводу – жиды виноваты. Да, по его мнению, за всем в мире стояло международное еврейство. Иногда доходило до смешного.
Как-то раз, помню, затронул я в разговоре творчество Мане. Гитлер стал плеваться и доказывать убогость еврейского искусства. Я возразил, что Эдуард Мане был французом. Гитлер, криво усмехнувшись, отмахнулся от моих слов.
«Как вы наивны, дружище, - сказал он презрительно. – В мире всегда были, есть и будут люди, которые сами не евреи, но служат международному еврейству. Верю, что когда-нибудь мы положим этому конец. Возможно, что высшие силы выбрали меня именно ради этой великой миссии».
Я поинтересовался у Наследника, какие у него планы на этого умалишённого фанатика. Он, подумав, ответил, что этот маленький человек развяжет самую большую войну в истории человечества.
Я спросил:
«А для чего нужна большая война?»
Он после недолгого раздумья веско ответил:
«Возможно, это заставит человечество одуматься».
В тридцать втором году я вступил в Национал-социалистическую партию. Того требовали обстаятельства.
- Так… Минутку! Вы, стало быть, ещё и нацист?
- Да, я был нацистом. Более того. С тридцать четвёртого года я служил в гестапо.
- Это ужасно…
- Ты идеалист.
- Я обыкновенный человек. Цивилизованный. А то, чем занималось гестапо…
- Мерзко? Тот человек, которого ты до сей поры считал своим дедом, служил в НКВД. Ты относился к нему если не с почтением, то, во всяком случае, уважительно. В детстве, когда он водил тебя в цирк или катал на санках, ты, наверное, даже любил его. Вот, скажем, Мартин Борман. Его любила жена. Безумно любила. И дети любили его. Так же сильно и безусловно, как ты любил своего отца, а тот своего… Нам свойственно любить родных, даже когда они заслуживают смерти. Допускаю, а лучше сказать – уверен, что родные и близкие Бормана или Мюллера не подозревали о преступлениях, совершаемых ими по долгу службы, ну а когда узнали, то что - разлюбили? Сколько народу служило в СС, сколько в гестапо? Сколько в НКВД? При Сталине люди в Советском Союзе делились на две половины. На тех, кого сажали или могли посадить, и на тех, кто сажал, охранял или был причастен. Ты точно уверен, что в то время ты осмелился бы отказаться быть во второй категории? Я к тому, что прежде чем осуждать, надо попытаться понять. Я не оправдываюсь. Хотя бы потому, что в данном вопросе не чувствую никакой вины. Меня, к примеру, волнует иное: если столько людей занимались тем, что писали доносы, арестовывали, допрашивали, охраняли, расстреливали и так далее, то, может, изъян в обществе в целом, а не в ком-то одном? Об этом ты не думал?
- Стоп-стоп-стоп!.. Не надо всего этого. Пусть каждый отвечает за себя.
- Да, пусть каждый отвечает за себя. У каждого свои ошибки, своя судьба… Твоя бабушка… Мария знала это, как никто другой… Нет плохих людей. Я имею в виду, абсолютно плохих. Как и нет абсолютно хороших. Только в кино, в плохом кино, отрицательные герои…
- Извините, что перебиваю. Вы собирались рассказать о моей бабке.
- Верно.
- Тогда прекратите разглагольствовать! Рассказывайте по существу.
- Мне-то казалось, я так и делаю.
- Рассказывайте, рассказывайте… Не отвлекайтесь.
Запись 022
- Не так-то это просто – передать лишь голые факты, не размышляя, не комментируя, никак и ничего не объясняя. Вот, скажем, роман Достоевского «Преступление и наказание». Если передавать исключительно фактическую сторону дела, то весь психологический роман снова превратится в коротенькую заметку из криминального раздела.
Но ты прав. Неловко сие констатировать, но ты прав. Признаю. Действительно. Хватит отвлекаться. Теперь только по существу. По крайней мере, постараюсь. По существу…