Алексей Курилко – Долгая дорога в Ад (страница 23)

И вот только я сделал себе инъекцию и выключил верхний свет, чтобы посидеть в кресле, покурить при мягком свете настольной лампы под музыку любимого композитора, как отворяется дверь, входит Мария в ночной полупрозрачной сорочке и что-то говорит, но слов не разобрать, слова тонут в плавных звуках музыки.

«Что тебе, Мария? – спрашиваю я. – Чего ты не спишь?»

Она снимает с себя ночнушку, делае неуверенный шаг ко мне, и я скорее читаю по губам, чем слышу: «Возьми меня».

Помню, я даже поймал себя на мысли: не сплю ли я? Каким-то уж больно всё было нереальным. Музыка, полумрак, неразборчивый шёпот сквозь горячее прерывистое дыхание… Я поддался всему этому и поплыл по течению в сторону эйфории.

Мне уже давно не было так хорошо с женщиной. Она умела отдаваться. И отдавалась полностью. Она делала это чрезвычайно сладострастно и даже исступлённо. Словно после долгого перерыва и как в последний раз. При этом глаз она не закрывала, они светились лихорадочным блеском и жадно впивались взглядом в мои глаза.

«С тобой мне хочется быть распутной», - призналась она мне позже.

Я сказал:

«Со мной ты можешь быть самой собой».

«Нет-нет, - возразила она, - я хочу быть именно не собой, а другой, куда более распутной, чем я есть. С тобой я стесняюсь моего стыда».

Стыд мешал ей любить меня, стыд стеснял её, и она отбрасывала его вместе с одеждой. А с рассветом она вновь становилась безупречно скромной и добропорядочной.

Я знавал немало женщин. Хотя их количество не столь велико, если учесть продолжительность моего существования. Были случайные связи, а были романы, как мимолётные, так и долговременные. Если не считать Адель, то любовью там и не пахло. С возрастом любые романтические бредни становятся всё менее притягательны и всё более смешны. Я ставил под сомнение само наличие любви в мире. Есть ли она? И не произошла ли тут банальная подмена понятий? Скажем, материнская любовь – самая чистая, почти святая – не есть ли это завуалированная любовь к себе? Ведь моё дитя – суть продолжения меня самого. Чужого ребёнка так не полюбишь, разве только если он станет как родной. Потому-то и говорят: я люблю его как родного. Сравнение само указывает на более совершенную, подлинную любовь. Не так ли?

Ещё смешней и нелепей выглядит любовь к Богу. И если это не самовнушение, то это вообще что-то сродни душевной болезни.

Но вернёмся к любви между мужчиной и женщиной. Чего в ней больше – соперничества или содружества? Что ты улыбаешься? Может, в основе всех человеческих отношений лежит не только любовь к себе, но и борьба против других? Тогда выходит, что взаимная любовь – это всего лишь счастливый союз двоих против целого мира. Взаимовыгодный союз. Часто временный. К сожалению.

А не является ли эта самая любовь одним из главных проявлений эгоизма? Скорее всего! Так как любовь была всегда актом отбора и предпочтения. Ведь из всех людей, из целого сонма людей я выделяю лишь одного-единственного человека, который нравится мне, который радует меня, которого я хочу, того, которого предпочитаю всем остальным.

Читал Макса Штирнера? Я помню наизусть одно из его изречений: «Так как я не переношу вида хотя бы одной горестной морщинки на лбу любимого, то потому - ради себя! – я всегда сглаживаю её поцелуем. Если бы я не любил этого человека, то это не огорчало бы меня, я же хочу, чтоб моё горе прошло».

Я это понимал. А она была искренне солидарна со мной. Между нами вообще установилось какое-то убаюкивающее единодушие. Мы были идеальной парой. Такие редко образовываются. Раз в тысячу лет.

Как, однако, противоречиво устроена наша жизнь! Тот, кто хочет жить, обычно умирает первым, а другой, уже ненавидящий жизнь во всех её проявлениях, чудом выживает в самых экстремальных ситуациях. Вот хотя бы мы с Марией. Кругом бушевала война, каждый день гибли тысячи людей, они проклинали войну и саму жизнь, близкие теряли друг друга, а мы не только встретились и обрели счастье быть вместе, мы ещё и наслаждались этим состоянием, не задумываясь ни о том, что происходит вокруг, ни о том, что будет происходить завтра. Удивительно всё-таки.

Странно! Люди боятся быть счастливыми. Хотя всем кажется, что именно к счастью они и стремятся. Но стать по-настоящему счастливым боязно. Те же, что всё-таки осмеливаются быть счастливыми, стыдятся этого, словно демонстрировать своё счастье – это как публично разгуливать нагишом.

Если б можно было уехать куда-нибудь вдвоём, туда, где нет других людей и нет никаких других дел, кроме того, чтобы добыть и приготовить пищу, где можно всё остальное время предаваться безделью и любви… Не знаю, может, я бы долго не выдержал. Человек не создан для покоя, иначе он изначально имел бы вид улитки или какого-нибудь другого примитивного существа.

Впрочем, я не мог никуда уехать. Война близилась к концу. Истекали последние дни Третьего рейха. И передо мной стояла архисложная задача – помочь спасти главных нацистов из высшего эшелона власти. Но сперва я решил побеспокоиться о Марии и, что называется, вывести её из-за линии огня. Оставаться теперь со мной ей было небезопасно.

В доме одного моего знакомого служила молодая девушка, пригнанная из Белорусии, внешне похожая на Марию, более того с таким же именем. Это была истинная удача. Хозяева хотели от неё побыстрее избавиться, так как у неё обнаружили туберкулёз. Я взял эту бедняжку к нам. Она была очень плоха – слишком долго скрывала свой недуг, не лечилась. Болезнь быстро прогрессировала, девушка умирала, но – я ничего не скрываю, рассказываю всё, как было – угасала она недостаточно быстро, и мне пришлось ускорить приближение её смерти. В своё оправдание скажу только одно – она бы всё равно умерла. Шансы выжить - даже при условии лечения и ухода - были слишком мизерны. Мой поступок можно рассматривать как акт доброй воли. Я избавил её от лишних мучений. Укол морфия – это совершенно безболезненно…

 

 

 

 

Запись 024

 

- Вы меня поражаете! У вас для всего есть объяснения и оправдания.

- Вероятно, благодаря высокой степени объективности.

- Не ёрничайте. Вопрос серьёзный. Вы столько лет воевали, убивали людей… Ну ладно, на войне. Вы солдат. Может, в этом ваше призвание. Хотя и здесь не всё чисто. Вы же участвовали в войнах не из-за каких-то убеждений; вам, создаётся такое впечатление, всё равно, на чьей стороне сражаться. Во имя чего?

- Я тебя умоляю! В каждой войне основная часть солдат и близко не имеет понятия - кто и почему развязал эту массовую бойню.

- Но мы – цивилизованные люди – осознаём: война – зло.

- Вполне возможно. Это не аксиома. Хуже того, это утверждение относительно. Но если даже и так, война – зло, то люди лучше всего понимают эту простую мысль только после самой войны. И чем страшнее война, тем крепче и дольше об этом помнят. После Гитлера Европа долго была под действием прививки от подобной заразы. В Европе научились договариваться… Стало быть зло сотворило добро…

- Слова, слова, слова… Вы воевали не ради всего вышесказанного. Вы вроде Портоса: «Я дерусь, потому что я дерусь».

- Отлично. И песни пишут, потому что песни пишут. И танцуют, потому что танцуют. Потому что хочется.

- Вы, кстати, напрасно сравниваете себя с другими. Скажем, другие солдаты идут на войну, дерутся, убивают противника, находят, как писал Пушкин, «упоение в бою», но при этом они рискуют собственной жизнью, они знают, какую цену придётся заплатить в случае чего… Чем рисковали вы?

- Весьма дельное замечание. Согласен. Но я плачу другую цену, в другой валюте.

- Однако речь даже не об этом. Вы преспокойно, не стыдясь, рассказываете о том, что служили в гестапо, и о том, что убивали совершенно невинных людей. Несчастную старуху, больную девушку…

- Смертельно больную.

- Не имеет значения.

- Я совершил убийство ради Марии.

- Не имеет значения.

- Ну хватит! Чересчур ты, парень, категоричен.

- Уж каков есть.

- Я призываю тебя к лояльности. Помни, порицать легко, понять – вот задача.

- Кого ещё понять? Гитлера? Гиммлера? Эйхмана?

- Ты готов слушать дальше? Или будешь продолжать возмущаться?

- Это бесполезно, вы непробиваемый.

- Мы словно говорим на разных языках.

- Нет, я, к сожалению, прекрасно вас понимаю. Итак, вы умертвили смертельно больную, если я не ошибаюсь, ради её документов.

- Да, именно так. И отправил Марию со своим денщиком в другой город. В который вскорости, по всем прогнозам, должны были войти американские войска. Я обещал ей, что обязательно разыщу её. Я вынужден был остаться ещё на некоторое время. Перед отъездом она сообщила мне, что беременна.

- И вы, конечно, не изменили своего решения? Не соизволили бросить всё и отправиться вместе с ней?

- Легко тебе рассуждать!

- Да тут и рассуждать нечего. Всё предельно ясно. Что вы замолчали? Рассказывайте.

- Только при одном-единственном условии – не перебивать и не комментировать.

- Бога ради. Напоследок вопрос. Последний. Вы сказали, что собирались помочь спасти главных нацистов… Зачем?

- Наследник был настоящим теософом. Мудрость и секреты богов передавались в его семье от поколения к поколению. Я беспредельно доверял Наследнику. Напоминаю, я привык к тому, что приказы не обсуждаются. Впрочем, в данном случае я был солидарен с принятым решением. Пусть зло пожирает зло. Пришёл конец «коричневой чуме», пришло время бороться с большевизмом, и в этом должен был помочь его поверженный противник. Шеленберг после войны работал на английскую разведку. Англичане по полной использовали его опыт и знания против Советского Союза. А ведь его могли банально шлёпнуть! И кому от этого стало бы легче? Кому? А Шеленберг был далеко не единственным…