Алексей Курилко – Долгая дорога в Ад (страница 15)
Иногда он заговаривал со мной первым, а иногда проходил мимо, делая вид, будто не заметил меня.
Однажды он спросил:
«Что, старина, опять не спится?»
«Ничего, сир, я уже привык».
«Вот, значит, как? - удивился он. – А к унылому времяпрепровождению здесь ты, стало быть, тоже привык?» -
«Человек, - ответил я, - ко всему привыкает».
«Ко всему, - согласился он, - кроме скуки».
Эх, знал бы он, что такое скука!
Кстати, это поразительно. Мне всегда казалось, что скука – удел простых людей; сложный человек не может скучать, поскольку слишком занят собой. Конечно, все люди эгоисты. Но у простого человека и запросы попроще. На всех уровнях. Не таков человек сложный. Он, например, готов стать самым богатым человеком в мире, чтобы довольствоваться малым. Или вести борьбу с религией, чтобы стать ближе к Богу.
Я не знаю, как и когда Наполеон решился на эту последнюю и самую сумасшедшую в своей жизни авантюру. Но, по-видимому, его мучили сомнения до последнего дня. Но в конце концов, он решился!
Однажды, в конце февраля, мы снова встретились у Чёртового Рога, и он попросил:
«Давай-ка поболтаем, старина. Если, конечно, у тебя нет никаких других срочных дел. Ты не против?»
«Никак нет, мой император. Я совершенно свободен».
«Я тут вот подумал, - сказал он, как всегда, с едва заметным акцентом, - а не вернуть ли нам всё, что принадлежит нам по праву? Мне говорят, это невозможно. Но я давно вычеркнул слово «невозможно» из своего словаря».
Если ты скажешь, что он всего лишь играл передо мной, как он обычно играл на публику, то я отвечу следующее: очень может быть. Может, он и играл, но как величественна была его роль. И если избитое изречение моего друга «Весь мир театр, а люди в нём актёры» верно, то главное в этом мире – достойно доиграть выпавшую тебе роль до конца.
Я ему сказал:
«Что бы вы ни выбрали – мы, ваши верные солдаты, останемся с вами».
Знаю, знаю, можешь понапрасну не кривить лицо и не строить кислую мину. Циничные дети этого пошлого времени, что вы знаете о верности и чести? Вам претит всё благородное и высокое. Вы только естественные потребности возвели в норму, а всё, что выходит за рамки, – в ту или иную сторону – для вас ненормально и дико.
Ладно, сейчас не об этом.
«У тебя есть монета?» – спросил Наполеон.
Я вытянул золотой, который хранил с прусской кампании.
«Бросим жребий. Пусть сама судьба решает. Орёл – возвращаемся во Францию, решка – остаёмся здесь покрываться плесенью. Бросай».
И я бросил. Кувыркаясь, монета взлетела вверх и упала к ногам, потом отскочила и покатилась в сторону…
«Что там?»
Я наклонился и, подобрав монету, сообщил:
«Орёл».
«Ну что ж, - тихо промолвил император, - повторим вслед за великим Цезарем: «Жребий брошен»».
И круто развернувшись, он зашагал прочь от меня…
Спустя несколько дней после этого разговора мы покинули остров. Нас было чуть больше тысячи человек: пятьсот пятьдесят гренадёров, восемьдесят польских уланов, остальные – жители острова, пожелавшие вступить добровольцами в нашу маленькую армию.
Первого марта одна тысяча восемьсот пятнадцатого года наша убогая флотилия, состоящая из полудюжины утлых судёнышек, причалила к французским берегам. Перед высадкой в бухте Жуан, капитан флагмана флотилии, по приказу императора спустил флаг Эльбы и под восторженные крики солдат поднял французский триколор.
Наполеон никогда не славился ораторским мастерством. Но его первую после самовольного возвращения из ссылки публичную речь я помню до сих пор. Она была яркой и немногословной. Наполеон объявил, что он, суверенный государь острова Эльба, вернулся на родину с одной-единственной целью – отнять у короля Францию и вернуть её французскому народу. Он также сказал, что поскольку французский народ верит в него и эта вера придаёт ему сил, то он, располагающий всего шестью сотнями солдат, готов атаковать короля Франции, имеющего шестьсот тысяч солдат.
Непостижимо! Я до их пор не перестаю поражаться. Откуда этот человек черпал силы, решимость и уверенность в победе? Ведь задача была сама по себе безумная. У него всего тысяча человек, а против него – армии. Я не то чтобы преклоняюсь, но… Согласитесь, это достойно уважения.
Через несколько дней на дороге, ведущей в Гренобль, у деревни Лаффрэ мы столкнулись с батальоном под командованием майора Делассара. Наполеон приказал нам оставаться на месте, а сам пошёл навстречу батальону, преградившему нам путь. Пошёл один. Майор Делассар отдал приказ приготовиться к бою, и батальон стоял, выстроенный в боевом порядке, готовый в любой момент ударить ружейными залпами. Наполеон спокойно шёл навстречу смертельной опасности, и только нервный шорох гравия под его твёрдой поступью нарушал наступившую тишину. Все зачарованно глядели на идущего. Наполеон шёл медленно. С непокрытой головой, в простой полковничьей шинели…
Ты можешь представить себе эту картину?! А я видел её…
Он остановился перед строем метрах в тридцати и обратился к солдатам громким сильным голосом без дрожи:
«Солдаты пятого полка! Вы узнаёте меня? Я – ваш император!»
В этот момент раздался истеричный крик одного из офицеров:
«Пли!»
И тогда император, распахнув шинель, шагнул вперёд и выкрикнул:
«Кто? Кто из вас посмеет стрелять в своего императора? Я сам становлюсь под ваши выстрелы».
Солдаты дрогнули… И вот они уже с криком «Да здравствует император!» бросают ружья и бегут к Наполеону, падают перед ним на колени...
Затем к нам присоединился седьмой линейный полк, выступивший из Гренобля под начальством полковника Лабедуайера. А за солдатами навстречу императору вышли простые гренобльские жители и принесли обломки городских ворот.
«У нас, - сказали они, - нет ключей от города, поэтому мы, император, принесли тебе его ворота».
В Лионе, где императора тоже встречали не выстрелами, а восторженными криками, Наполеон вызвал меня к себе и сказал:
«Как видишь, дружище, мы обманули судьбу. Армия в массовом порядке переходит на мою сторону. А это значит, что ты поступил правильно».
«Не понимаю…» - забормотал я, всем своим видом выражая растерянность и недоумение.
«Не придуривайся, - прервал меня он. – Я прекрасно видел, что монета упала решкой. Но ты сказал «орёл», и я окончательно утвердился в своём решении. Если уж мои ветераны наперекор судьбе верят в меня, то имею ли я право сомневаться? Ни секунды! Благодарю за службу, полковник».
В ответ на присвоение очередного звания я выкрикнул привычное:
«Да здравствует император!»
Короче, безумная авантюра великого полководца удалась, и я горжусь, что имел к этому отношение.
Запись 017
- То есть вы солгали Наполеону, бросая жребий?
- Солгал. Каюсь. Мне было тошно на Эльбе.
- Стало быть, вы пошли на хитрость ради себя?
- В данном случае наши интересы совпали. Ведь Наполеон явно готовил побег. И довольно давно. Мой поступок был лишь последней каплей.
- Вы сказали, что гордитесь тем, что подарили миру «сто дней»?
- Горжусь, что имею к этому отношение.
- Я вам удивляюсь. Наполеон был тираном. Вы ослеплены личным знакомством с ним. Но мы – глядящие на прошлое объективно – мы видим: Наполеон - это диктатор и тиран. Цивилизованный, образованный, талантливый, но диктатор и тиран.
- Кто спорит? Но сколько он дал миру! Он давал миру, хотя мир упорно сопротивлялся. А он давал!
- Да что он дал? Бесконечные войны?
- Франции он дал новую Конституцию. А что касается бесконечных войн, то он же сам когда-то сформулировал, в чём именно состояла его миссия. Не берусь процитировать дословно, но сказал он примерно следующее: я хотел создать такую Европу, в которой все граждане были бы свободными, и имели бы одну национальность, и могли бы перемещаться из одного конца Европы в другой с одним только паспортом. Единое государство без границ – разве это плохо? Социальные инновации во Франции…
- Да бросьте! Он стремился лишь к мировому господству! Мания величия и любовь к власти – вот и всё, что им двигало.
- Не стоит утрировать.