Алексей Курбак – Умолчи, считая тайной (страница 15)

Муха ошеломлённо затих. Мама… О маме он знал совсем немного, но и в числе немногого попадались довольно-таки щекотливые нюансы. А в ехидном вопросе с ядовитой подоплёкой звучало ясно слышимое утверждение: до причисления к лику святых родительнице далековато.

– Молчишь… тогда послушай. И посмотри вот сюда, в зеркальце. На меня и на себя. Сходство видишь?..

Чего-чего, а сходства во внешности старшей сестры и младшего брата не было ни на грош. Она – белокожая кареглазая брюнетка, у него глаза серые, сам рыжеватый, конопатый.

– Мамашка у нас беляночка, папка твой рыжий, как и ты. А я – сам видишь.

– Рыжий? А ты откуда знаешь? А-а, кажется, понял… И почему – мой папка, а не наш? Мы с тобой что, не в одной семье родились?

– Откуда знаю, ты уже догнал – в семь лет память как у взрослого. Он у меня как живой перед глазами. И тебе могу показать.

– Где показать? На кладбище?.. Так это надо в Германию ехать!

– Да какое кладбище! Я у наших, ну, маминых, пращуров его фотку подтибрила, когда мучилась на передержке там, в Осташкове. Эти бумажные души мне обрадовались, как дети – думали, я в их глухомани заодно с ними буду от счастья до потолка прыгать. Разогналась, ага… Я, хоть и малышня была, их моментом раскусила – им, совкам, от жизни ничего не надо, – она дурашливо напела строчку из «Песни о тревожной молодости»: – «Жила бы страна родная, и нету других забот…» И матушку такой хотели воспитать, да не на ту напали. Она, как школу окончила, тут же ноги в руки, и в Питер, экономику постигать. Вот там меня и нагуляла.

– Постой. Как – нагуляла?.. Мама говорила, она за него, молодого лейтенанта, сразу после своего техникума вышла. Там же, в Ленинграде. Оба зелёные были, он после кадетки погоны нацепил, и сразу на ней женился, так?

– Ага, так. Почти. Встретил он её действительно там, воспылал, женился и увёз под Смоленск в свой гарнизон, где ровно через три месяца после свадьбы родилась я. Врубаешься?

– Значит, ты…

– Вот именно. Сестра я тебе точненько наполовину – по ней, родной. А в кого я такая, – она подёргала себя за смоляно-чёрные кудри, приподняла кончик тонкого, с горбинкой, носа, – Знает одна она да ещё Бог, которого нет. Да и она знает, если помнит. Я, чтоб ты не сомневался, у неё спрашивала. Отшутилась, кокетка хре́нова! Ночью, говорит, темно, вот ты и вышла под ночную масть…

– Ты хочешь сказать, наша мама… Она тоже, как ты сейчас, была… проституткой?.. Моя мама – шлюха?!

Василиса поморщилась, прикурила новую сигарету от окурка догоревшей, глянула на часы.

– Нет, милый братик. Не люблю этих словечек… Но, раз тебе так хочется, будем называть так. Перехожу к понятиям. Итак: проститутка – это я. А она – пошлая блядь. Потаскуха. Гулящая. Она всю жизнь светит передком налево-направо чисто из удовольствия или ещё спортивного интереса. А я – зарабатываю себе на жизнь. На неплохую, заметь, жизнь. Чувствуешь разницу?

Мухе вдруг стало зябко, он обхватил себя за плечи, пытаясь унять дрожь. Не помогло. Сестра курила, с кончика сигареты струился шоколадный дымок, а ему почудилось: в салоне присутствует другой запах. Это было заведомо невозможно – ведь, садясь в машину, он ощутил лёгкий, чуть терпкий аромат духов. Да и дым… но сейчас от сидящей рядом женщины пахну́ло мужским по́том, разогретыми гениталиями, сальными волосами жирного старика и – чем-то противным, скользким, липким… Спермой от неё пахло, вот чем.

– Ишь, как тебя проняло! Вообще-то начинала я в точности как она когда-то, из интереса и для кайфа. Ты, должно быть, думал, будто на тех мисс-конкурсах твоя невинная сестрёнка пряталась от похотливых дядек, как овечка какая-нибудь: «Ой, мужчина, отойдите, не смейте, я не такая…» Не-ет, Генчик, я свой школьный аттестат зрелости получала уже с головы до ног зрелой и всесторонне аттестованной. А тогда просто не знала, кому и как по делу дать. Никто меня не принуждал, нож у горла не держал, наркотой не опаивал. Сама, всё сама… На вокзал, говоришь? Поехали на вокзал.

Вела машину она уверенно, умело, аккуратно перестраивалась из ряда в ряд.

– Эй, а чего это ты такой весь из себя правильный-принципиальный? – старшая сестра по матери внимательно присмотрелась к младшему брату в зеркало заднего вида, – Неужели до сих пор мальчик-целочка?!.. Ой, он ещё и краснеет… Угадала?.. Конечно, угадала… Слушай, а давай я тебе помогу с этим делом, а?..

Дама, не снижая скорости движения, протянула руку и погладила Генку по голове. Он вытаращил глаза, отшатнулся, больно стукнувшись затылком о стойку.

– А-ха-ха-ха-ха!.. Да не дёргайся ты! Не лично, ясное дело!.. Есть у меня девочка знакомая, как раз для тебя. Скажу ей, обиходит в лучшем виде. А станешь мужиком – на о-очень многие вещи по-другому посмотришь, поверь моему слову… Ты не бойся, она славная, чистая, в смысле СПИДа и прочего. Рыженькая, кстати, везде… Вот мы и приехали. Деньги забери. Себе не хочешь – маме отдай. За пряник. Так сказа́ть девочке?

– Спасибо, обойдусь как-нибудь. Привет Исе́. И рыжей твоей.

Он, с горящими огнём щеками и ушами, рванулся из машины, забыв отстегнуть ремень. Василиса со смехом отцепила торопыгу, напоследок ласково щёлкнула по носу. И в момент касания брат снова ощутил исходящий от её кожи запах – тонкий парфюм, ничего больше. Да, с воображением у нас всё в порядке. С сочинениями тоже.

За пряник… да тут тонны таких печатно-глазированных маловато будет! Интересно, а мама знает, чем на самом деле зарабатывает на неплохую жизнь её дочь, успешная и высокооплачиваемая сотрудница ателье модной одежды?

Помогать они мне будут… При мысли о само́й возможности такой помощи щедрое на пакости воображение тут же в подробностях нарисовало «везде рыженькую» девушку. На одежду воображения не хватило. Особенно тщательно выписанным оказалось как раз это «везде». Фигура «помощницы» – точь-в-точь как у сестры, а лицом она почему-то очень смахивала на противную характером, но привлекательную наружно одноклассницу, задаваку Симку Мильнер. Только та – не рыжая, а каштановая, во всяком случае на голове.

А ты сама сестричка, оказываешь такую помощь застенчивым скромникам вроде меня? Обихаживаешь, наставляешь? Посвящаешь в мужчины, даёшь путёвку в половую жизнь?.. Многим несмелым помогла обрести уверенность в себе? Или в тебе… Сколько их, поначалу робких, прошло через твою чёрную постель?.. Ведь это тоже часть доходной работы, способ снискания хлеба насущного. А у той, твоей рыженькой, братик есть?.. Старший или младшенький, как у тебя? Ему ты лично помогала?.. И перед тем он краснел, а она рассказывала о тебе, нахваливала: и славная ты, и чистая… чёрненькая везде.

До поезда оставалось полчаса, он успел сбегать в обменник и магазин, купил бутылку водки, пачку сигарет, кусок колбасы. Продавщица в винно-водочном отделе окинула встрёпанного румяного парнишку скептическим взглядом, собираясь отшить явно несовершеннолетнего. Муха предвосхитил вопрос о паспорте и, пользуясь безлюдьем, выложил на прилавок тройную цену. Ассигнации исчезли, паспорт не понадобился; выгодная для одной из сторон сделка состоялась.

Вагон экспресса на три четверти пустовал, можно прилечь покемарить, можно ходить по проходу хоть на руках. В удобном мягком кресле тут же потянуло в сон. Генка воровато огляделся, достал из рюкзачка припас. Отвинтил крышку, хотел отпить из горлышка – не смог. Откусил колбасы, прожевал, проглотил, попытался снова. Нет. Не идёт. Да ну её…Завинтил непочатую поллитровку, катнул по полу под кресло. Она, побулькав, выкатилась обратно. Намёк понял.

И третья попытка не удалась – попав в рот, жгучая жидкость вызвала спазм глотки, от рвотного позыва глаза за́стило слезами. А может, и не от этого, а по совсем другой причине?.. Он встал, сходил в туалет и оставил сорокаградусную там. Не идёт ему – пойдёт кому-то другому, умеющему не краснеть и не плакать по пустякам. Вернулся на своё место и, едва сев, провалился в сон.

Это был не сон – тяжёлое, мутное наваждение. Они с сестрой никуда не уезжали.

Она, увидев «полуродного» брата сидящим на парковочном блокираторе, загадочно улыбается, берёт за руку, ведёт в подъезд, впускает в квартиру. Там, ни слова не говоря, раздевает его догола, раздевается сама, и снова за руку, как когда-то водила еле-еле научившегося ходить малыша Генусю, подводит к чёрной кровати.

Ложится, притягивает к себе. Её нагота слепи́т. Безупречны линии шеи, плеч, бёдер… вздымаются на вдохе словно вылепленные античным скульптором алебастровые полушария с крупными вишнями сосков. Так вот откуда твоё новое имя!.. «Я – черри!» – будто шепчет одна налита́я пороком ягода, ей страстно вто́рит другая. Взгляд магнитом тянет к миниатюрной впадине пупка и ниже – к мелко завито́му тёмному треугольнику лона.

Прелюдия и начало обряда посвящения в мужчины куда-то потерялись из памяти. Зато отчётливо сохранились упругая прохлада грудей в ладонях, его дилетантские торопливые толчки, её ритмичные встречные качания. «Ещё… ещё… ещё!..» Чей это шёпот, переходящий в крик? Кто кричит – она или он?..

За миг до разрядки женщина, безошибочно чувствуя приближение финала, выгибается под ним всем телом. Сжимает его плечи тонкими пальцами, оставляя вдавленные следы ногтей, издаёт протяжный горлово́й стон. Дальше – тишина. Блаженство… Стыд.