Алексей Кукушкин – Странник в мире Техденсера (страница 8)

Я провожу пальцем по одной из линий, и ошейник отзывается коротким звоном.

— Ты её чувствуешь? — спрашивает Иван.

— Да. Она настоящая.

Я складываю карту, убираю в саквояж. Поднимаю его, тяжело, но терпимо.

— Мы готовы, — говорю я. — Когда выезжаем?

— Через час, — отвечает Штакельберг. — Кузьма уже прогревает локомобиль.

Я киваю и выхожу из подвала. Наверх, в комнату Ивана, заходить не буду. Он собирается сам. Мужчины не любят, когда им помогают, особенно такие, как он, из другого мира, где ошейники не носят. Я останавливаюсь в коридоре, прислоняюсь спиной к стене. Ошейник гудит слабо, ровно, в такт пульсу.

"Он не знает, что такое носить металл на шее, — думаю я. — Не знает, как это, слышать эфир не ушами, а кожей, костями, самой кровью, Но он учится".

Я снимаю саквояж с плеча, ставлю на пол. Провожу пальцами по заклёпкам нагрудника. Они холодные, но под ними тепло, моё тепло, моя жизнь.

"Благини, — вспоминаю я слова Ивана. — Он знает это слово. Значит, он читал. Значит, кто-то до меня уже рассказал ему правду".

Я не знаю, кто этот человек, но я благодарна ему, потому что одному говорить правду трудно, а когда тебя уже ждут, то легче.

Штакельберг говорит, что Иван это исключение. Что он слышит эфир так же, как я. Что он открыл дверь в подвал одним прикосновением. Я не знаю, правда ли это. Но если да, то значит, мы не одни, а если мы не одни, то значит, у нас есть шанс.

Я поднимаю саквояж и иду к выходу. Во дворе пахнет морозом и медью. Кузьма возится с локомобилем, проверяет клапаны, гремит рычагами.

— Помочь? — спрашиваю я.

— Не надо, — бурчит он, не оборачиваясь.

Я сажусь на подножку локомобиля, ставлю саквояж между ног.

"Петербург, — думаю я. — Дирижабли. Капитан Анна. Карты Объекта".

Я никогда не летала на дирижабле. Никогда не видела моря. Никогда не была дальше Хитровки. Но ошейник на шее не дрожит. Он гудит ровно, спокойно.

"Мы справимся, — говорю я себе. — Мы должны".

Выходит Штакельберг. За ним Иван. Они садятся внутрь, я, покорно, следом.

Кузьма дёргает рычаг. Локомобиль трогается и мы уезжаем...

Дорога на Север

Локомобиль мерно гудит, медные шины на крыше поют свою тихую песню. За окнами проплывают заснеженные поля, редкие деревни, купола с потухшими звездами. Мы едем уже второй час. Иван сидит напротив, сжимает в кармане кольцо, которое я дал ему перед отъездом, и молчит. Я знаю, что вопросы у него есть. Он просто не решается их задать. Придется начинать самому.

— Вы спросили меня тогда в подвале, зачем я работаю на Интернационал, если восстанавливаю купола, — говорю я, отворачиваясь от окна. — Я не работаю на них. Я работаю внутри них, а это разные вещи.

Иван поднимает глаза. Я снимаю с пальца медное кольцо, то, что носил не снимая последние десять лет, и протягиваю ему. Внутри, на гладкой поверхности, выгравирована тончайшая карта. Линии, расходящиеся веером, и на конце звезда.

— Что это? — спрашивает он.

— Энергетический объект, — отвечаю я. — Трехрельсовая дорога за Полярным кругом. Ее строили при царе Александре. Не для золота, не для угля, а для эфира. Рельсы вели к Пантеонам, которые должны были питать энергией пол-Сибири.

Иван крутит кольцо в пальцах, разглядывает карту. Я вижу, как его глаза пробегают по линиям, запоминая.

— А теперь? — спрашивает он.

— А теперь она заброшена, — говорю я. — Рельсы ржавеют. Купола стоят мертвые и никто, кроме меня и еще нескольких старых дураков, не помнит, зачем их строили.

Я протягиваю ему второе кольцо, простое, без гравировки, только медный ободок и едва заметная насечка по краю.

— Это вам, — говорю я. — Носите, оно будет резонировать с эфирными тропами.

— Как это — резонировать? — Иван берет кольцо, вертит в руках.

— Если заблудитесь, то кольцо запоет. Не звоном, а так, что вы почувствуете его в костях. Если эфир сгустится, то кольцо сожмет палец, предупредит, это ваш компас теперь, в мире, где обычные компасы не работают.

Иван надевает кольцо на палец, и я вижу, как оно вспыхивает на секунду, тускло, тепло, будто признавая хозяина. Кольцо никогда так не реагировало на меня. Только на него.

— Оно теплое, — удивленно говорит он.

— Оно узнало вас, — отвечаю я. — Как дверь в подвале, как звезда на стене. Вы не такой, как все, Иван. Вы слышите эфир, а эфир слышит вас.

Локомобиль подпрыгивает на ухабе. Агата, сидящая рядом со мной, прижимает к себе саквояж. В нем лежат три медные сферы. "Благини".

— Вы говорили, что вы работаете внутри, — тихо говорит она, глядя на Штакельберга. — Но те, у кого золотые бляхи... они ведь знают, кто вы?

Штакельберг переводит взгляд на нее, но молчит.

— Не знают, — наконец отвечает он. — Пока.

Агата кивает. Отворачивается к окну.

— Их слишком много, — говорит она еле слышно. — Я видела их в Петербурге. Они везде. В таможне, на вокзалах, в трактирах.

— Потому мы и летим дирижаблем, — отвечает Штакельберг. — Там они нас не достанут.

— А если достанут? — спрашивает она.

Он не отвечает.

Я снимаю кольцо, смотрю на него, снова надеваю. Теплое. Пульсирует в такт сердцу, или сердце в такт ему.

— Этот ваш Интернационал, — говорю я. — Они что, все страны подмяли?

— Не все, — усмехается Штакельберг. — Но те, что с деньгами, нефтью, газом, — да. Эфир им не нужен. С ним не построишь монополию.

— А с нефтью построишь?

— С нефтью да, — кивает он. — Нефть можно продавать баррелями, считать, облагать пошлинами, а эфир он бесплатный, как воздух и это их бесит больше всего.

Локомобиль сбавляет ход.

— Сейчас пересадка, — говорит Штакельберг, выглядывая в окно. — Потом дирижабль до Петербурга.

— А дальше? — спрашиваю я.

— Дальше нас ждет Варшава. Архивы Интернационала, — он усмехается. — Я собирал их двадцать лет. Теперь хочу показать людям, что у них украли.

— А если не дадут? — спрашивает Агата.

— Дадут, — отвечает он. — Потому что у нас будет объект.

— Если мы до него доберемся, — говорю я.

Штакельберг смотрит на меня долго. Устало. Я не могу прочитать его взгляд.

— Доберемся, — говорит он. — Вы для этого здесь.

Я сжимаю кольцо, оно теплое.

— Почему я? — спрашиваю я.

— Вы коснулись звезды в подвале, — отвечает он, — и она открылась, это не учат, это дар от высших сил.

Я молчу.

— Вы слышите эфир, — продолжает он. — Как те, кто строил Пантеоны. Вы не из этого времени, Иван, или из этого, но такого далекого будущего, где эфир забыли.