Алексей Куксинский – Рассказы (страница 14)

Странно было смотреть на пространство глазами, расположенными на руке. Теперь Артур чувствовал зуд не только в руках, но и на груди и спине. Сильно чесалось ещё и посередине лба. Руки сами потянулись к замкам гермошлема. Та, которая была без перчатки, сделала всё быстро, и шлем, как воздушный шарик, уплыл в сторону. Всё происходило помимо воли Артура, да и самого Артура, кажется, больше не было, только маленькая частица сознания ещё пряталась где-то в темноте, пытаясь избежать внимания жёлтых глаз с узкими зрачками. Молекула человеческого разума осталась одна в космической пустоте. Если пустота заполнена холодом, страхом и отчаянием, она перестаёт быть пустотой. Взгляд жёлтых глаз настиг молекулу, но не уничтожил, а просто кое-что показал. Показал то, что молекула и так знала, просто изо всех сил постаралась забыть, и у неё получилось.

Как будто вспышки яркой лампы подсвечивали каждую картинку, которая приходила из прошлого и спустя мгновение скрывалась во мраке бесконечной пустоты.

***

Артур стучит в дверь, и в открывшемся проёме видит удивлённое лицо доктора Вербы. Тот открывает рот, чтобы что-то сказать, но руки Артура сжимаются на горле доктора. Руки не повинуются Артуру, ими управляет тот, кто давно засел внутри, он хозяин жёлтых глаз. Сам Артур закрывает глаза, но почему-то всё видит. Он знает, что в кармане лежит бельевая верёвка, и через минуту отчаянной борьбы эта верёвка привязана к трубе отопления, а в петле дёргается доктор Верба. Хозяин жёлтых глаз знает, что после сеансов гипноза и эксперимента с электроэнцефаллографом Верба подозревает, что в Артуре есть ещё кто-то, тот, кто спрятан очень глубоко под вторым дном, и этот кто-то выходит наружу редко. Можно сказать, что доктор тоже посмотрел в жёлтые глаза. Верба о чём-то догадывается, и может всё испортить. Одно его маленькое сомнение, одно слово в медицинском акте не позволят хозяину жёлтых глаз вернуться домой.

***

Вот Артур склонился над пультом управления центрифугой, и руки снова живут своей жизнью. Он закрывает глаза, но пальцы чувствуют каждый провод и каждый контакт. Из-под сомкнутых век текут слёзы. Артур знает, что жёлтые глаза никогда не плачут.

***

Артур стоит на балконе своей комнаты. Он смотрит на жёлто-коричневую пустыню. Голова начинает болеть, а руки чесаться. Там, откуда явился хозяин жёлто-коричневых глаз, тоже много жёлто-коричневого цвета. Артур слышит лёгкое жужжание и видит пчелу, которая садится на балконные перила. Откуда она взялась, непонятно, здесь не водятся пчёлы. Артур опускает руку, и пчела забирается на указательный палец. Она щекочет зудящую кожу и заползает в рукав. Артур спускается вниз. Он уже знает, что делать.

Внизу небольшая группа людей, сегодня Ловчего будут снимать для кинохроники. Он самый фотогеничный. Оператор уже расположился у крыльца со своей камерой. Её штатив похож на большое тонконогое насекомое. Несколько человек изображают группу встречающих, впереди симпатичная официантка с полузасохшим букетом полевых цветов. Артур улыбается ей и поправляет выбившийся из охапки василёк. Что-то щекочет пальцы, то ли пчела, то ли стебель. Официантка улыбается в ответ. Активнее, товарищи, говорит оператор. Камера стрекочет почти как кузнечик. Артур отступает назад. Из-за угла появляется открытая машина, в которой сидит улыбающийся Ловчий. Машина тормозит, подняв облако жёлтой пыли, и девушка с букетом делает шаг навстречу Ловчему. Артур закрывает глаза.

***

Он внутри стеклянной дыры, в самом конце которой что-то блестит. Артур тянет руку к этому блеску, но не дотягивается. Сияние как будто отдаляется, и мальчик проскальзывает в дыру целиком, и рука проваливается в сияние, как в горячий студень. Колючий разряд прошивает тело от кончиков пальцев до копчика. Сияние затягивает Артура внутрь, и от нестерпимого света он закрывает глаза.

Открывает их уже на земле. Его не затянуло в синий свет, а отбросило назад. Артур лежит на спине, и синее небо над головой кажется частью той синевы, которая поглотила какую-то часть его в стеклянной норе. В нём что-то изменилось, как будто внутри теперь есть ещё что-то, новый внутренний голос, который не знает слов. Артур поднимается. Вокруг него сотни насекомых собрались в круг – бабочки, стрекозы, муравьи, жуки, даже водомерки сбились в кучу возле края лужи у него за спиной. Новая часть в голове Артура говорит: прочь. Вернее, не говорит, а испускает импульс, который можно перевести на человеческий язык именно так. Кончики пальцев зудят. Все летающие разлетаются, ползающие ползут прочь. Артур смотрит на руку, которой касался синего света. Посередине ладони небольшая рана размером с двухкопеечную монету. Артур слизывает кровь, и внутри становится теплее. Ещё один импульс щекочет голову изнутри. Артур понимает – ему нужно вернуться домой, и этот дом очень далеко.

***

Руки Артура перевели систему управления кораблём в ручной режим. Мощности двигателей должно хватить, чтобы добраться до того места, куда стремился хозяин жёлтых глаз, хозяин Артура. Похожий на обломок метеорита, его корабль болтался на орбите почти двадцать земных лет, с тех пор, как исследовательский модуль потерпел аварию и стал непригоден для возвращения. Мальчик вовремя откликнулся на зов, но возвращение домой заняло больше времени. К счастью, земные технологии быстро достигли нужного уровня.

Тело Артура пошевелило пальцами. До запуска двигателей оставалось ещё несколько секунд. За много лет хозяин жёлтых глаз привык к новому телу. Немного жаль, что скоро с ним придётся расстаться.

ИССЕЧЕНИЕ

Муравицкий, ненавидя в себе эту черту, следил, как в рюмке Демьяна Ильича с каждым глотком убывает коньяк. Если бы тот только мог знать, каких усилий стоило достать в этой глухомани настоящий армянский «Арарат» ещё довоенного разлива. В бутылке оставалось меньше половины, а до полуночи было ещё далеко. Муравицкий перевёл взгляд на лицо своего гостя. Демьян Ильич отставил рюмку на широкий подоконник и задумчиво смотрел в окно, на старый тенистый парк, скрытый темнотой. Старый врач в свете электрической лампы выглядел настоящим русским интеллигентом, выходцем из прошлого столетия, с крупным крутым лбом мыслителя и окладистой, ещё не полностью седой, несмотря на почтенный уже возраст обладателя, бородой. Если бы Муравицкий мог нарисовать портрет Демьяна Ильича, то этот рисунок можно было бы повесить на стену кабинета среди портретов Бехтерева, Лазурского и Чечотта. Кстати, портреты – это первое, что одобрительно отметил Демьян Ильич при входе в кабинет Муравицкого, одобрительно заворчал, что имел честь быть знакомым со всеми тремя выдающимися учёными. Муравицкий промолчал, что он привёз с собой только портреты Бехтерева и Лазурского, а Чечотт принадлежал прежнему хозяину кабинета, безымянному польскому врачу.

Молчать и умалчивать, вот чему я хорошо научился за последние три года, подумал Муравицкий, а Демьян Ильич, позабыв о коньяке, смотрел за окно, на липы и каштаны, высаженные ещё в прошлом веке. Видимо, затянувшееся молчание нисколько его не тяготило. Муравицкий размышлял о конъюнктуре слова и молчания, думал, что промолчи он в нужный момент, и не довелось бы ему оказаться главным врачом этой крупной, но захолустной больницы. С другой стороны, если бы его неосторожные слова были бы произнесены лет семь назад, даже должность фельдшера в лагерной больничке показалась бы ему заманчивой. Он должен быть благодарен, говорили ему, ведь он сохранил не только свободу, но и возможность заниматься любимым делом, пусть и вдалеке от научных центров.

Когда Муравицкий узнал, что в его больницу едет из Москвы, из института нейрохирургии какой-то высокий медицинский чин, он был сильно удивлён, недоверчиво рассматривая жёлтый бланк телеграммы с криво наклеенными полосками слов. В его больнице не было оборудования для нейрохирургических операций, и сама больница была обычной психиатрической лечебницей, каких много было создано после войны для лечения нуждающихся в психиатрической помощи, количество которых после войны многократно увеличилось по сравнению с довоенным временем.

О цели поездки в телеграмме ничего сказано не было, и Муравицкому оставалось только гадать, что же это за испытание, которое ему в очередной раз подбрасывает судьба. Времени до прибытия комиссии оставалось меньше суток, и Муравицкому пришлось подсуетиться, чтобы встретить москвичей достойно. Время прибытия в телеграмме было указано позднее, и встречать высоких гостей на станцию, до которой было десять километров, на больничном автобусе отправился сам Муравицкий.

Комиссия – одно название, на слабо освещённом перроне станции стояли всего три человека в военной форме, на плечах одного, бородатого и пожилого, тускло блеснули полковничьи звёзды. Несмотря на звание, приветствие было сугубо штатским.

– Демьян Ильич, – сказал бородатый, крепко пожимая Муравицкому руку.

Уже в трясущемся автобусе, раскинувшись на обтянутых красным дерматином сиденьях, Демьян Ильич кивнул на кобуру, висящую на боку у Муравицкого:

– Неспокойно тут у вас?

– Бывает, – сказал Муравицкий, – то «чёрные коты», то «лесные братья». Тут по лесам много всяких после войны пооставалось.