Алексей Козлов – Преданый Димитрий (страница 9)

И тут Фёдор, как и ожидалось, умер. Наследников у него не было, единственная беременность его жены закончилась выкидышем.

Провернув обычную аферу, был коронован и приведён к власти опытный царедворец Борис Годунов. Романовы были временно оттеснены от власти и находились под надзором и подозрением.

Годы Годунова

Годуновский трон только производил впечатление незыблемости, на самом деле он был очень хрупок. Хотя животная хитрость Годунова часто опережала намеренья множества людей, ненавидевших по разным причинам его режим, ощущение конца его правления всё равно постоянно витало в воздухе. Народ имел полное право ненавидеть этого плутократа уже за то, что он впервые окончательно осмелился отменить Юрьев День, сделав львиную долю населения прямыми рабами. Веками русский крестьянин жил мечтой, уплатив «пожилой» рубль – пошлину за выход из рабства, поздней осенью каждого года послать своего очередного владельца куда подальше, и с первым снегом и лёгкой душой отправиться на поиски лучшего хозяина и прекрасной новой жизни. Юрьев День был светом в конце тоннеля для каждого трудолюбивого пахаря. Подобно тому, как на компенсации Советских Сбережений при известном правителе было наложено табу, так в конце XV века отменой Юрьева Дня было наложено табу на выход из крепостнического рабства. Пока существовала замочная скважина свободы в виде Юрьева Дня, всё можно было вытерпеть. Но когда замочную скважину замуровали, а в чайнике заварили носик, и надежда умерла, давление в обществе стало быстро накапливаться. Для минимизации народного гнева «заповедь», «заповедные годы» рекламировались, как «временные». Вроде, подождите чуток, мерзкие рабы, скоро станете нашими счастливыми поданными, сейчас время трудное, надо вам потерпеть, война, то да сё, а потом мы, де, отменим эти ограничения… Свежо предание, да не верилось без труда, и не сбылось!

Так же поначалу думали и помещики, и на это возлагали надежды сами крестьяне. С течением лет, когда никто ничего не отменял, даже самым тёмным крестьянам становилось понятно, что проходимцы от власти жестоко надули сельских и загоняют крестьян в абсолютное рабство. Широко распространился горький народный анекдот: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев День!»

Все были недовольны. Структура общества скрипела, цепляла всех своими крючьями и мешала всем. Ни о каком развитии речи не было. Никаких инвестиций и разумного вклада не было. Ссудный процент достигал 50% и ссуда давалась только исходя из тайной цели отъёма собственности или личной свободы будущего раба. С одной стороны, как сыр в масле, каталась куча бездельников: бояр, дворян, чиновников, попов высших санов, вояк, они требовали все большего кошта, гнёт на самых незащищённых не был уже ограничен никакими законами, и только возрастал, статусы «крепостных», «тягловых посадских», «холопов» и множества других зависимых «клиентов» был запутан до невероятности и, собственно говоря, целиком находился в зоне откровененного беспредела. Как ни странно, высшие слои, катавшиеся как сыр в масле, ненавидели Годунова ещё больше. Мало того, что в них жила память о родственниках, которых прикончили во времена Опричнины, их возмущало и оскорбляло присутствие наверху худородного. Ненависть всех ко всем возрастала, пока не стала открыто выплёскиваться кровавыми взрывами бунтов и Смуты.

У Смуты были первые зримые проявления – бесконечные запоры, ворота, заборы, пудовые замки, кучи охранников, парубков, сторожей, полицейских – примерно то же самое, что мы видим и ныне. Невероятное количество охранников никак не спасало ог грабителей и воров и в отношении охраны прав простого населения полиция не работала вовсе. Никакой поживы от защиты бедняка полицейскому не было. Именно в это время грабёж и воровство достигли своего апогея, так же, как и коррупция.

Лоббистским органом московской плутократии была «Боярская Дума», призванная отстаивать интересы кучки земельных олигархов. Попытки Ивана Грозного при помощи репрессивной «Опричнины» запугать этих разнузданных богатеев только обрушили народное хозяйство, не ограничив по существу власть этого тёмного плутократического олигархата. Боярство и дворянство взрастало столь быстро количественно, что им было бы мало земли и нескольких Россий. Всей этой стремительно возраставшей численно, стремительно размножавшейся своре наследственных тунеядцев требовались блага, земля, деньги, слуги. Служивым чиновникам и военным тоже нужно было выделять мзду – это была другая категория тунеядцев – помещики. Их владения были поменьше, но за то они были даже более бессовестны и более хищны. Если к этому добавить всеобщую неэффективности денежных трат, то уже тогда положение можно было назвать катастрофическим.

Между тем это дробление привело к тому, что внизу эксплуататорской пирамиды уже масса помещиков и дворян обходилась всего несколькими крепостными, и они практически становились нищими. Случались и вовсе комическиеситуации, когда дворянин оказывался вовсе без крепостных и вынужден был сам впрягаться в пахоту. Социальная деградация обнимала огромные массы бывших хозяйчиков. Земли теперь раздавали в основном на окраинах государства, в каком-нибудь Воронеже, подвергавшемся постоянным набегам с юга, где владеть землей было крайне рискованно и стрёмно.

Дети быстро делившихся помещичьих владений уже не имели права на государеву службу и носили название «пищальников».

Огромное количество бывших хозяев разорилось настолько, что сами становились за плуг, фактически выбывая из дворянского сословия и даже не пытаясь поддерживать видимость принадлежности к благородному сословию.

В конце правления Годунова многие деревни и даже области обезлюдели совершенно, как от бегства крепостных, как и от постоянного убытия населения ввиду эпидемий, голода и невзгод. Если к этому прибавить области, обезлюдевшие в прошлом из-за Ливонской войны, то ситуация была воистину аховой.

Оставалось водрузить вишенку на торте, чтобы обрушить всю эту сгнившую кулинарную конструкцию – дождаться какого-нибудь серьёзного природного бедствия. Ждать, как оказалось, оставалось недолго.

Летний лёд

И тут в рамках малого оледенения грянуло подряд три года адских невзгод. Природа в это время как будто сбесилась и одаривала то жестокими заморозками летом, то засухой весной, то ливнями во всё лето. Настал голод, начавший доходить до людоедства. Эхто бедствие, разумеется, коснулось всей Европы, если не всего мира. Как полагают, причиной в очередной раз послужило мощное извержение, теперь уже произошедшее в Южной Америке.

Царевич Воскресший

Скоро Годунову доложили о появлении в Польше воскресшего царевича. Это было очень серьёзная весть. Годунов сразу в ярости указал на Романовых, как источник провокации – это было вполне в казуистическом стиле этой ушлой

семейки.

Сыскной указ стал истошно проводить расследование, и вот что выяснил. Выяснил, что в центре проблемы был беглый чернец Юрий Отрепьев, которого Годунов лично знал и с которым общался в Думе. Естесственно, при описании произошедшего создатели донесения не могли отделаться от обличительных и сатирических описаний персонажа.

«Жизнь свою от юности Гришка проводил в бездельничестве, играл в карты и кости, постригся в цернецы…» – и далее всё в таком же духе. Удивительно, но эта государственная, наивная до омерзения пропагандонская блевотина на века станет потом становым хребтом канонической «Историографии Смутного времени»!

Сцецслужбы сразу вышли на семью Отрепьевых и собрали о них все сведения, какие возможны.

Отрепьевы были семьей малоземельных служивых дворян. Дед Гриши Богдановича Отрепьева, как опытный военный был выписан из Литвы и занимал крупные полицейские должности в Замоскворечье. Отец тоже служил к Кремлевском стрелецком полку до полковничьей должности и был убит, зарезан при загадочных обстоятельствах в Немецкой слободе каким-то литвином. Разумеется, при расследовании, чтобы закрыть дело, был найден самый расхожий повод убийства – пьяная драка. Логика была простой – раз в Немецкой слободе вольно торговали вином, и случалась масса драк, то и здесь всё случилось в результате пьяной драки. Полиция всех времён одинакова! Это случилось, когда Григорию Отрепьеву было не более 4—5 лет и он остался один «после отца своего юн зело».

Сын был любимцем матери и деда, которые в нём души не чаяли и с раннего детства постарались окружить его заботой и хорошим окружением. По смерти отца воспитанием сына занималась сначала исключительно мать, научившая его чтению библий, часословов и сборников псалмов. Неизвестно, когда его привезли из деревни близ Галича к деду в Москву. Здесь была крепкая основа семьи и крепкие старые связи. Здесь доживал свою жизнь дед, служил довольно высокопоставленный дядя Смирной и обретался родовой свояк дьяк Семейка Ефимьев. Дед, пользуясь старыми связями, отдал его в подмастерья к кремлёвским писцам, где его быстро научили грамоте. Естесственно предметом обучения и главным достижением писца в то время был выверенный, каллиграфический почерк. Судя по тому, что у Григория на самом деле до конца жизни был очень изящный, каллиграфический почерк, ему удалось поучиться в какой-то очень хорошей школе или с ним частным образом занимался кто-то из приказных чиновников. Отмечалось, что мальчик проявлял невиданную цепкость ума, смышлёность к наукам и учению, и сразу был выделен из окружения своими способностями. Похоже, хороший почерк и продвинул его в ранг переписчиков церковных книг и позволили войти в более высокий круг Московской элиты. Очень вероятно, что приезд Юшки из деревни осуществлялся уже с протекцией Романовых, соседей Отрепьевых и подмеченные у юного Отрепьева таланты позволили ему с юных лет осесть в ближайшем окружении этих аристократов, где он занимал должности то ли секретаря, то ли советника, то ли ещё какого высокого администратора.