Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 95)

— Эге-гей! — крикнул вдогонку ему Афонька. — Валяй катай, паров не жалей!

Полые Воды утонули в тумане на берегу реки Немды, среди широких лугов. Свое имя деревня получила оттого, что всегда находится в затопе: весной вокруг нее широкие речные разливы; летом — травяной, сенокосный простор, подобный половодью; осенью густые, мокрые туманы; зимой — высокие, до крыш, снега.

— Все спят. У нас только у одних огонек, — сказал Афонька.

Да, приходится им работать больше всех. Отец пропал без вести в германскую[17] войну, и за него вот уже пятый год, с десяти лет, трубит Афонька на полях с плугом и бороной, в лугах с косой, в лесу с топором.

Мать от заботы да от нужды сильно расхлябалась, жалуется на грудь, поясницу. В доме есть еще брат Юрка да сестренка Варька, оба помоложе Афоньки, и толку от них никакого, больше едят, чем работают. Варька спала, Юрка шуровал у самовара, ждал старших. Он встретил их новостью:

— Сегодня по нашей деревне опять ехали на выставку. Вели коров, быка большенного-большенного и жеребца вороного-вороного, как грач.

— Вот люди… уже все убрали. А мы еще полмесяца проходим. Скачешь-скачешь с серпом, до болезни дойдешь.

— А ты думал как, играючи? — сказала мать.

— Играючи не играючи, а обидно: как пашня — неделю за плугом, страда — месяц с серпом; молотим ползимы, ночью с больной поясницей валяемся. Живем — глаза в землю, вверх поднять, по сторонам поглядеть некогда.

— А ты бы от страды-то на выставку! — сказала мать.

— Не смейся! Так и думаю. Вот выжнем рожь до овсяных страд и поеду.

— Капиталы-то где? Нет уж, повсеместно одинака крестьянская жизнь, от земли она такая тяжелая, и не исправишь ее. Поговоришь только. — Мать горько вздохнула.

— Не от земли наша нужда, нет. Ошибка в нашу жизнь вкралась, неправильно живем. Ошибку эту найти надо.

— Мал ты, вырастешь, сильным будешь, и жизнь легкая пойдет. В силе тоже дело.

— Есть на деревне по два, по три здоровых мужика в доме, а не много лучше нашего живут.

Перед сном Афонька проведал мерина, принес ему сена, хлопал конягу по костлявой спине и говорил:

— Худой… И тебе достается, и тебя земля тянет. Тяжелая она, если не умеючи, не знаючи к ней подойти… Сарай вот перетряхнуть надо: сгнил. — Толкнул, проходя телегу: — Колеса расхлябались. Менять — двадцать пудов хлеба вези.

Старенькая изба, ворота на подпорках, маленькая грязная коровенка, за ними усталая мать, оборванные Юрка и Варька глядели на молодого хозяина, и без слов понятно было, что придется ему работать, чинить, править, глаза в землю, некогда поглядеть вверх, по сторонам, некогда в Москву. Не отпустят туда старые хлевушки, разбитые колеса, не отпустит земля, не даст вывернуться из-под непосильной работы.

Когда и большой, и сильный будешь, все силы убьешь, а ничего хорошего, что на выставку везут, не вырастишь. Изъян в жизни есть. Не в земле дело, радостная она, добрая, не в ней гвоздь! Вихляется жизнь, как колесо разбитое, скрипит, а с места не съедет, без толку вихляется. Выдернуть надо из жизни больной гвоздь, а то весь измыкаешься безо времени, как вот мерин.

Все будни работает деревня Полые Воды в поле, на лугу, около дома, на мельнице, но как только праздник, в Полых Водах нет работы. Все отдыхают: и люди, и скот, и сохи, и серпы.

А вот станция Поляны никогда не отдыхает — ни в праздник, ни ночью, с тех пор как прошла здесь железная дорога и открыли семафор. Со всем светом связана станция рельсами и телеграфными проводами, не дают они ей покоя. Вечно бегает по путям дежурная «кукушка», расталкивает, передвигает вагоны, погромыхивает буферами. У дежурного по станции все ночи — огонь.

В воскресенье Афонька в Полянах — там проходят поезда на выставку в Москву. Афонька у знакомого кассира:

— Петр Семенович, на выставку бы как попасть. Охота…

— Куда задумал?.. Вот поедут из волости делегаты, просись, возьмут авось. Чего тебе там? Москву повидать хочешь? Сто́ит, сто́ит!

— И Москву, а главное — ошибку разыскать, какая в нашей жизни есть. Там народ будет разный, кто-нибудь и укажет. Упустишь этот случай, будет ли вперед? — И Афонька подробно рассказал кассиру про свои думы.

— Откуда ты, Афонька, таких забот и дум набрался, не по летам они тебе, рановато. А вообще говоря, правда, что деревня плохо живет и в дедушкиной хате душно ей.

— Пять лет за хозяина дом веду, ну эти мысли и выходил. Петр Семенович, поговори с мамкой, отпустила бы она меня.

Кассир обещал, он брал у Афоньки молоко и бывал часто.

— Почитай вот газетку про выставку и про крестьян, — сунул Афоньке номер «Смычки».

Забился парень за ящик на станции, читал: «Поднимем наукой и техникой коленопреклоненного перед землей крестьянина и сделаем его господином, владыкой над ней».

Под открытый семафор нырнул в Поляны поезд. Афонька побежал отыскивать вагоны на выставку.

— Товарищи, кто тут на выставку?

— Дальше киргизы едут с верблюдами.

Нашел Афонька киргизов. Сидели они в теплушке вокруг котла и ели горячий плов. Подивился Афонька, что летом в жару носят киргизы теплые ватные халаты.

— В Москву? Землю пашешь? — спросил Афонька.

— Скот гоняем.

— Пастух, значит?

— Свой скот, мой. Хозяин я, землю не пашем, скотом живу.

— Понимаю. Покажи верблюда!

Повел киргиз Афоньку к другой теплушке:

— Вот, гляди!

— О, большой какой! Голова потолок достает… И горбина же! Смешной. Погладить можно? — Афонька подошел ближе, а верблюд фыркнул на него и забрызгал рубаху.

— Не подходи, сердит. — Киргиз отвел парня.

— Вместо лошади он?

— Верблюд есть и конь есть. Хороший конь, табун на нем гоняем.

Поезд двинулся, мимо Афоньки в теплушках промчалась целая Сибирь. Незнакомый народ в меховой одежде с лохматыми собаками. Русские мужики и бабы, крепкие, румяные, пели «Славное море».

— Все туда… — Проводил поезд и опять развернул «Смычку»: — «Поднимем колено-пре-кло-нен-но-го перед землей крестьянина».

И верно ведь, колено-пре-клонен-ный. Работаешь, работаешь и сунешься на коленки, упадешь в борозду… Овес так и жнут на коленках. Пишут — поднимем! Ехать надо, поднимут!

— Мамка, разверстка пришла, с волости двадцать человек поедут на выставку. Отпустишь меня?

— Чего выдумываешь, суешься зря. Большие поедут, а ты зачем? Овес скоро созреет, одна я буду убирать? Втемяшилось тебе, выбей это и не говори, не серди меня!

— Да ведь толк будет… Разберусь, отчего жизнь у нас плохая, колос большой выгонять научусь.

— Затеи это ребячьи. Не маленький уж, знать пора, что работой, а не болтовней возьмешь. «Ошибка, ошибка»! Ленив, вот и ошибка!

Утром железнодорожный кассир Петр Семенович пришел за молоком. Афонька при нем заговорил с матерью о выставке.

Она сердилась, гремела ухватами, и половицы гнилого пола тоскливо ныли под ее тяжелыми шагами.

— Вот его постыдись. Люди работают, а он — в Москву. Пусть богатые едут. Выдумал куда, у нас много ли таких, кои решатся в Москву ехать.

Афонька ухватил рукой волосы — они у него на макушке стояли дыбом, будто по ним ветер прошелся, поднял их в такой непокорный своевольный вихор, — щипал и убеждал мать:

— Нашему брату-бедняжке земля-то тяжелей всех достается, нам ехать и надо.

Кругленький кассир сидел за столом, поглаживал свои полные щеки и умными серыми глазками следил за матерью и сыном, не давал разговору переходить в перепалку.

— Упрямец, копыл, делай как хочешь, я отступаюсь! — отмахнулась мать, хотела уйти, но ей преградил дорогу Петр Семенович, взял ласково за плечо, показал на Афоньку, улыбнулся.

— Мать, парень-то какой, а? Клад ведь, не чуешь, что клад. С характером, деляга парень. Отпусти его, не пропадет. Он ведь правду говорит, я весь на его стороне.

Мать тоже считала Афоньку парнем неплохим, только не принято в крестьянстве хвалить ребят — похвала испортить может человека, и она вместо хвальбы ругала его, не спускала ему и самого малого промаха. Но если уж чужой человек похвалил, разве можно сердиться, и мать согласилась пустить Афоньку на выставку, и на расход ему продать овцу.

Делегатов на выставку выбирали общеволостным собранием. Перед выборами выступил председатель волостного Совета:

— Товарищи! Нам нет никакого смыслу, чтобы богач ехал. Не для него, а для бедноты выставка, чтобы немогутной народ учился из нужды выползти. Не нужна выставка тому, у кого лошадь на овсе и полон амбар зерна, а вот у кого конь запинается и коровенка костями дребезжит — тому выставка в первую голову. На выставке будут учить, как новую деревню сделать, вырастить нового мужика, по-новому зажить. Пусть и едут те, кому старое невтерпеж, кому новое по душе.

Выбрали двадцать человек, из Полых Вод попали Андреян Сорокин да Хомутов Егор; про Афоньку и не вспомнили.

— Меня делегатом отправьте! — крикнул он. — Мне старое невтерпеж.