Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 90)

— Могут.

— Как же выручить их, поделиться с ними?

— Вы со мной поделитесь, пока за всех со мной. А потом разберемся. Обиды никому не будет.

Матрена давно подозревала, что именно этот неведомый человек хранит ваничей, он и есть та несокрушимая стена, которую никак не могут пробить немцы. Тут же она окончательно уверилась, что подозревала верно.

— Поделимся от всего сердца, — сказала она. — Как вас зовут-то.

— Товарищ Илья.

— Поделимся чем угодно.

— Мне много надо.

— Берите любую половину.

— Половина не потребуется, а треть возьму, — усмехнулся. — Это называется — сбавил. Да, треть, Матрена Николаевна, считай за мной. Брать буду не сразу, а по частям: у меня с кладовыми плохо.

Матрена пригласила гостей к столу. Она приняла их у костра, но уже под кровлей, в дощатом шалаше. Окинув взглядом щелеватый шалаш, она сказала, что на зиму ваничи стремятся в деревню: немца-де нет, а зимой и подавно не будет.

— Для кого нет, а для кого сверх меры, — сказал товарищ Илья и покосился на Грачева.

— Матрена Николаевна, если двинется кто, немедленно сообщи мне. — И Грачев так сжал в руке яблоко, что меж пальцев брызнул душистый сок. — Немедленно, с гонцом!

На этом разговор о переезде на зиму в деревню кончился. Не поднимался он больше и на колхозном собрании, потому что вскоре налетели немецкие самолеты и подожгли деревню Ваничи. Из ста четырех дворов уцелело только восемь.

Осенью товарищ Илья и Грачев опять приехали в Березовый лог к Матрене. На этот раз уже сами, без позва. Матрена начала накрывать стол, но товарищ Илья остановил ее:

— Это для кого? Для нас ничего не надо. Сегодня мы не в гости, а, наоборот, сами с позвом. Не все нам ходить, настало время и к нам. Матрена Николаевна, вы в ваших хлопотах и заботах не забыли, что скоро праздник?

— Помню, пока не совсем отбило память, готовимся.

— Так вот, в канун, значит, шестого, к вечерку убедительно просим к нам. У нас переночуете, а утром можете назад, праздновать у себя. Прихватите с собой человек трех-четырех. Подходящих, сами понимаете. Дедушка Лука, тебя зовем, приезжай обязательно!

Тут Лешка не выдержал и возгласил:

— И я поеду!

— А тебя зовут? Ты слышал? Нет, Куда же поедешь, за дверью на морозе топтаться? Мал еще по гостям ездить. Иди к Анке в угол! — зашумела Матрена. — Набиваться, навязываться — нехорошо.

— Да, мал… А когда вам надо чего-нибудь, тогда не мал, — нехотя пятясь в угол, забубнил Лешка.

— Это ты о чем?

— Сами знаете. Обо всем.

Тут в разговор встрял Грачев:

— Матрена Николаевна, возьми его.

— Я ведь не знаю, можно ли.

— Можно. Я Лешку хорошо знаю. — Грачев взъерошил повеселевшему Лешке волосы. — Вместе ходили. И еще пойдем.

— Пойдем! — воинственно сказал Лешка. — Только и мне автомат либо револьвер, голоруким не пойду.

— Ну уж и не пойду! — Грачев засмеялся. — Пойдешь, по глазам вижу.

— Хорошо, приедем. Спасибо, — сказала Матрена. — Подарочек привезем. Только вот… — Она замялась: спросить прямо, сколько у товарища Ильи людей, было неудобно. — Много ли, к примеру, взять яблок?

— Берите больше, — сказал, улыбаясь, Грачев.

— Да мы не скупимся. Я не к тому спрашиваю. А чтобы складненько вышло, чтобы не резать на дольки.

— Богата яблоками — нагрузи возок. Если к целому еще по дольке прибавим, никто не обидится, — ответил товарищ Илья.

А Матрена порадовалась про себя: «С возок… Если и по два, по три яблока каждому — все равно защитников у нас немало». Потом спросила:

— И куда же нам ехать? Я ведь одно знаю — вы наши соседи, а больше ничего.

— Мы человека пришлем. Ну, прощаемся. Сегодня нам обязательно всю нашу державу объехать.

Шестого ноября в Березовый лог за гостями прибыл знакомый Лешке усач. В сумерки пятеро саней — двое с людьми, остальные с подарками — отправились к партизанам. Ехали прямиком… через болота и овраги. Благо, зима была ранняя: уже стоял мороз и лежал снег.

— Где тут немцу, тут иголку не скоро просунешь, — говорила усачу Матрена.

Веселый усач хохотал.

— Да, да, упрятались надежно. Иной раз проснемся и сами себя не можем найти. Где мы? Нет нас. Потерялись.

— Не заплутаемся? — беспокоилась Матрена.

— Днем-то? — удивился усач.

— Какой тут день? Поглядите, сколько звезд уже высыпало.

— По-нашему, это самый день. Как звезды на небо — мы на ноги, а звезды с неба — мы в постель.

Обоз несколько раз останавливали партизанские часовые. Они появлялись и исчезали незаметно, бесшумно. Сам часовой большой, с виду неуклюжий, в полушубке, в валенках, а отошел на три шага, и не видно его и не слышно.

— Приехали, стой! — неожиданно объявил усач.

Гости оглядывались и ничего не видели, кроме густых елей да кочек, прикрытых снегом.

— Лошади постоят пока, а вы, дорогие гости, пожалуйте за мной в палаты. — Усач нырнул под ветви одной из елок. Дальше оказалось что-то вроде коридорчика: по бокам шершавые стволы деревьев — колонны, а сверху потолок из сучьев. Коридорчик уперся в маленькую дверь. Гости в своих тулупах еле протиснулись в нее. Можно было подумать, что лезут в сырой, темный погреб, очутились же в просторной и уютной комнате, какую найдешь не во всяком деревенском доме. Белые бревенчатые стены, настоящий пол, потолок, печь-чугунка, стол, скамейки. На столе радиоприемник и пачка советских газет. Но вот окна нет нигде. Палата была под землей. Освещала ее партизанская лампа — стакан от снаряда противотанковой пушки, в который был налит бензин с солью и опущен фитиль.

Гостей принял товарищ Илья. Палата была его квартирой, штабом и красным уголком партизанского отряда.

— Да у вас не худо, — сказала Матрена. — Я думала, вы по-цыгански.

— Зачем же по-цыгански, мы у себя дома. И кочевать, цыганить не собираемся. — Товарищ Илья включил радиоприемник. — Пока наши повара то да се, я вас этим угощу.

«Говорит Москва!» — возгласил темный ящик приемника.

И полились знакомые молодецкие песни, с присвистом и выкриками.

Когда ящик умолк, Матрена сказала сдавленным от волнения голосом:

— Москва… Жива наша матушка. Ну, и мы живы будем. Принесли угощение. Товарищ Илья усмехнулся:

— Тут радовать вас нечем. У нас своего ничего, угощаем вашим.

Утром, уезжая, ваничи видели опять только дремучий лес. Странно было думать, что именно тут слушали Москву, читали советские газеты, что рядом, может быть под ногами у них, спрятаны сотни людей с автоматами, гранатами. Но сомневаться было нельзя: видели сами, и от этого еще крепче стала у всех вера в неизбежную победу.

Зиму и весну ваничи прожили спокойно. В день Красной Армии и Первого мая опять ездили в гости к партизанам. А Лешка бывал постоянно. Как-то само собой сделалось так, что он стал связным между ваничами и партизанами. У партизан слушал Москву, читал газеты и передавал новости ваничам. За зиму Лешка научился от партизан стрелять из винтовки и бросать гранаты.

Весной, когда выехали на поля сеять, партизаны дали им вооруженную охрану. Они приняли в эту охрану Лешку. Как мастак лазить по деревьям, он сделался наблюдателем — кукушкой.

Над партизанским районом почти каждый день кружили фашистские самолеты. Интересовали их определенно больше леса, чем населенные пункты. Партизаны постепенно вызнали, что немцы приготовили карательный отряд. Но велик ли он, когда и где ударит, разведать не удавалось. Вокруг непокорного района стояла цепь немецких кордонов. Всех, кто пытался проникнуть за нее, немцы хватали и сажали в тюрьму, а бывало, и вешали.

За кордоном были новые опасности: проверяли документы, требовали пропуска, за каждым человеком следил шпик. Немало уже партизанских разведчиков томилось по тюрьмам, страдало в германской каторге, погибло от пуль, на виселице.

Про разведку говорят, что она глаза и уши армии. Еще важнее разведка для партизан. Она для них — сама жизнь.

Командир партизанской разведки Федор Грачев чувствовал себя как приговоренный к смерти, на которого уже накинута петля. И тогда, в момент отчаяния и напряжения всех сил, ему подумалось, что спасение еще есть. Это слепой Лука. Он пойдет в разведку. Он станет зрением и слухом партизанского отряда.

Слепой разведчик. Немцу не понять, у него ум короче этого.