Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 92)

— Долго же он стоит, долго.

— Дедушка, а мы куда идем?

— Колодцы проверять. Тут колодцы, почитай, все мои. Я рыл. А теперь проверить надо. Где, может, засорилось, где замутилось, где совсем высохло.

— И тебя в колодцы сажать будут?

— Нет. Я только попробую воду и скажу, что делать надо. А в колодец полезут другие.

Дорога перевалила через бугор. Тут Анка сказала:

— Я домик вижу. Маленький, новенький. У самой-самой дороги.

— Ты у меня молодец. Ну, говори, что там еще! Плохо, Анка, без глаз.

— У домика человек стоит, — продолжала девочка, по мере того как приближались к кордону. — Немец. К нам в деревню точь-в-точь такие приезжали. — И вдруг воскликнула удивленно: — А домик-то проволокой к столбу привязан. Новый и уже падает.

Лука заметил, что Анка, наверное, ошибается, не домик привязан, а к нему идут электрические провода. Вроде тех, что натянуты вдоль дороги.

Девочка начала выспрашивать про электричество и провода.

— Потом расскажу, — пообещал Лука.

Немецкий часовой немало удивился, когда заметил на дороге Луку с Анкой. Ни с партизанской стороны, ни с этой по дороге через кордон уже давно никто не ходил и не ездил. Часовой не стал спрашивать у странников ни пропуска, ни других документов, а сразу доложил начальнику заставы.

Начальник заинтересовался. Слепой старик и маленькая девочка пришли с партизанской стороны. Открыто, по дороге, среди дня. Ни сопротивления часовому, ни попыток к бегству, никаких колебаний, робости не было. Пришли, как домой. Это либо новая партизанская хитрость, либо пришли два русских дурака, старый и малый.

Он потребовал задержанных к себе. Открылась дверь. Сперва несмело переступила порог девочка, затем потянулась палка, и, наконец, пролет двери заслонил Лука. Он споткнулся о порог и чуть не упал. За Лукой вошли два немецких солдата.

— Обыскать! — скомандовал им начальник.

— Старика? — спросил один из солдат.

— И старика и девочку.

Луку и Анку раздели до исподнего белья. Даже исподнее прощупали. У Анки распотрошили куклу. Потом всю добычу: пригоршни две хлебных недоглодков, узелок с сахаром, три чаинки, три солинки да удостоверение, что Луке ввиду полной инвалидности разрешается сбирать милостыню, — положили к начальнику на стол. Пока Лука с Анкой одевались, начальник изучал добычу. Особо заинтересовали его хлебные недоглодки, он поворошил их карандашиком и спросил:

— Старик, что это?

— Не знаю, господин.

— Как так не знаешь, что носишь?

— Не знаю, про что изволите спрашивать. Не вижу. Слепой я наглухо.

— Какие-то темные камешки. — Немец не нашел другого подходящего слова.

— Должно быть, хлебушко. Внучка, скажи ему!

— Сухарики, — сказала Анка и зашептала Луке: — Дай сухарик. Есть хочу.

— Господин начальник, внучка моя оголодала, разрешите взять сухарик.

— Забирай все. Все это, все! — Немец брезгливо сдвинул на край стола найденное у странников.

Лука разрешил Анке взять два сухарика и кусочек сахару, остальное начал бережно укладывать в мешок.

— И там все едят такой хлеб? — спросил немец.

— Хуже едят.

— И партизаны?

— Не бывал у них, не знаю. Партизаны в лесах живут, а я по лесам не ходок.

Анка схрупала сухарики и попросила еще:

— Один маленький, малюсенький. — Она выбрала еле заметную крошку, но Лука все-таки сказал:

— До вечера больше не дам.

Эта перемолвка деда с внучкой сильней всего убедила немцев, что перед ними действительно нищие, которых на дорогу, на заставу выгнал голод. Они перестали интересовать начальника, и он сказал нетерпеливо:

— Идите. Мешок там завяжешь, на улице.

«Пусть ходят. Пусть русские, эти грубые свиньи, которые не имеют к нам никакой благодарности, посмотрят, какой партизанский рай».

— А я деревню вижу, — радостно сказала Анка. Она быстро усвоила свое дело. — Большая деревня. В огородах две мельницы машут крыльями.

— Это, надо быть, Грибные Пеньки. Еще есть Сосновые Пеньки и просто Пеньки. Вот уж запамятовал, какие ближе стоят, какие дальше. Да они все рядом.

— Тут, дедушка, тропка. Где пойдем?

— Дорогой. Нам в деревню надо, хлеба промыслить.

— Тропка тоже в деревню.

— На тропки нельзя полагаться, они каверзные бывают. Иная кажет, ну, прямо на деревню, а уведет мимо. И потом, тропки узенькие, а ноги у меня большие, на тропку не уставятся.

В крайнем доме спросили, как зовут деревню. Оказались Грибные Пеньки. Лука припомнил, кому рыл тут колодцы, и для начала решил проведать пастуха Марка. Мужик, доступный всякому человеку, приветливый, разговористый, душевный и к бессловесному скоту. Бывало, заведет про свое стадо — не переслушаешь. Скотина получается у него как люди — у каждой свой ум, своя повадка.

Когда шли к Марку, из домов, со дворов все время слышалась немецкая речь. Анка начала было сказывать, что на улице телеги, автомобили, но Лука остановил ее:

— Ты гляди и запоминай, а скажешь потом. Не то услышат немцы, что про них говорят, и поволокут снова допрашивать. Ну их, немцев-то, у нас своих разговоров много.

И у Марка во дворе, и в хате было полно немцев. Хозяева жили в бане. Сначала они не узнали Луку. Старуха Маркишна приняла его за побируху и сказала:

— Сами нищенскую суму шьем. — Она махнула рукой на двор, где галдели немцы. — Гостеньки начисто ободрали нас, как липку.

Лука сказал, что он и не тянется за чужим хлебом, у него есть свой, а зашел попутно, проведать.

— Раньше с твоим Марком у нас хорошее приятство было. Да и от тебя, Маркишна, не раз принимал чарку.

Старуха протерла затуманенные слезами глаза, подошла ближе и узнала:

— Лука, наш поилец… А Марки-то моего нету ведь. Скоро год, как нету. Идите в баньку, идите! Увидят мои слезы эти самые… И слов для них нету! Увидят и привяжутся. Не любят слез, сердятся. Чуют, что в слезах погибель на них молим.

Придя в Грибные Пеньки, немцы первым делом, как и везде, отобрали весь колхозный скот и угнали в Германию. А Марка приставили к стаду гуртоправом. Вот уж одиннадцать месяцев, как нет Марка, и девять месяцев, как не пишет.

Маркишна тащила на стол последнее и ради Луки и ради Марка: «Может быть, этот хлебушко как-нибудь моему Марке вернется. Есть же на свете правда».

Лука спросил про колодец, много ли воды, вкусна ли, светла ли. Маркишна была очень довольна колодцем. Воду пьют деревенских домов пять, немцы постоянно ртов тридцать — сорок, поят коней, льют в машины да расплескивают того больше — и дает безотказно.

— Боюсь только, не опоганили бы немцы. У Андреяна вот пили-пили, а потом сами же дохлую собаку бросили.

— Так, ни с того ни с сего, взяли и бросили? — спросил Лука.

— Рассказывают, будто бы немцы из моего колодца воды попробовали, а против моей воды редкая выстоит, и велели Андреянихе постоянно у меня брать. Она и брала, через всю деревню мимо десяти колодцев чалила. А немцы не верят, все им кажется, что вода не та. Ну и кинули собаку. «Вот теперь не будет свою брать, надежно». А бабка Андреяниха не будь дурой, тайком вытянула ведро собачатины и напоила немцев.

— Не передохли?

— Нет. Даже на брюхо ни один не пожаловался. Так и с моим колодцем могут — разонравится и опоганят. Хозяева… Делают что хотят. Сегодня пакостят и грабят одни, завтра другие. Зачистили всё, как пожар. А душу, сердце так истерзали — будто бороной по ним проехали.

Незаметно, помаленьку Лука вызнал, что в Пеньках квартирует около трех сотен немцев. При них минометы, пулеметы. Немцы остановились не мимоходом, а для какого-то местного дела, расположились надолго, со всеми удобствами. Есть отряды и в других деревнях. Вообще немцев кругом много, густо. Скорее всего, затевают охоту на партизан. Другого крупного дела тут нету. И расположились они у границ партизанской земли.

Вызнавал Лука осторожно, как бы между прочим, к слову. На расспросы, куда идет, откуда, горестно раскидывал руками:

— Куда может слепой? В могилу. Но и в могилу, оказывается, дорога нелегкая, без хлеба не дойдешь. Вот и приходится Луке проверять колодцы, получать за них по второму разу.