Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 84)

— А тут не спрашивают. — И Лешка разлегся на весь домик. — Ну, выгоняй меня. Сам я не уйду.

Тогда сестренка истошно закричала:

— Мама! Мама!

На крик появился отец.

— Ты? — спросил он, кивая на разорение.

— Я войну показывал, — начал оправдываться Лешка. — Потом я все сделаю. Лучше сделаю. Она пристала: скажи да скажи, какая война.

— Не хочу войны, не хочу! — завопила Анка.

Отец, горько усмехнувшись, взял Анку на руки:

— Ну замолчь. Лешка, устрой все, как было!

А когда тот устроил, обнял его другой свободной рукой и сказал:

— Ты ведь побольше — думай, что делаешь. Пора думать. Ну, пошли в дом.

У ворот уже стояла подвода. Петр, не спуская Анку с рук, сел на лавку. Лешке велел сесть рядом слева, жене справа, потом всех крепко обнял и задумался. Много бы надо было сказать, но что успеешь в одну-две минуты. На всю жизнь не научишь, только запутаешь. Петр вздохнул, трижды поцеловал всех и сказал коротко:

— А теперь ослобоняйте меня: время!

Мать послушно встала. Тут Лешка понял, что отец уходит на такое дело, перед которым должны посторониться все другие.

На место дяди Петра колхозники выбрали председателем его жену Матрену. Она не стала отговариваться неуменьем вести большое дело, ни слабостью здоровья, хотя уже много лет мучилась сердечными припадками. Она откровенно обрадовалась и сказала колхозникам: «Большое вам спасибо». Про себя подумала: «Кто же еще, кроме меня, заменит моего Петра? Я ведь каждую его думку и заботку знаю. Заодно с ним все перестрадала, бессонными ночами баюкала».

Матрена старательно припомнила все мужнины думы, заботы и твердо решила: «Жива не останусь, если все их не исполню». Пугало ее только одно, что у нее не хватит твердости. По своей природе она была добрая, уступчивая, ласковая. А постоянная дума, что она скоро умрет, жизнь ей дана только напогляд, сделала ее еще добрей, уступчивей. «Пускай живут люди, как глянется им. Не буду мешать. Я ведь меж них так, по ошибке затесалась».

Выполнять мужнины заботы Матрена решила с колодца: либо вырыть новый, либо углубить прежний. Снова позвала Луку и сказала:

— Знаешь, я вот сплю и во сне не могу из головы выбросить: неужели наши бабы так весь свой век и будут надсаждаться? А потом наши дочери будут ходить по той же дорожке? И вот она? — Матрена погладила по голове свою тихую, задумчивую Анку.

Лука перевел ослабевшие, слепнущие глаза на девочку. Она, светловолосая, в светлом же платье, смутно мерцала перед ним, как белая кувшинка в ночи. И Луку вдруг охватила такая любовь ко всему живому, ко всему малому, слабому, что он, не колеблясь, согласился починить колодец. Дрожащей рукой он нащупал белое пятно Анки, погладил плечико и сказал:

— Расти, не бойся!

Луку спустили в колодец. Работа подвигалась медленно. И грунт был тяжелый, щебенчатый, и сил у Луки мало. Самой же большой помехой были глаза. Во тьме колодца они слабели день ото дня, час от часу. Порой их заволакивал такой туман, что Лука терял из виду бадью и лопату.

«Не дотяну. Зря себя и народ мучаю», — горько раздумывал старик. Но вот к концу месяца грунт пошел мокрый, а еще через неделю зажурчала вода.

В последний раз Лука поднялся из колодца, как и полагал, слепым.

Он стоял на куче песку, держась рукой за колодезный сруб, и бормотал радостно:

— Дотянул ведь. И сам не верил, а дотянул. Это последний колодчик, это мне памятник.

— Дедушка Лука, пойдем сушиться, — позвала Матрена.

— Подожди чуток, я погляжу, как там водица мерцает. Погляди и ты. Водица прибывает, кружится, сама в ведро просится!

Когда Матрена склонилась над дышащей холодом тьмой колодца, Лука шепнул ей:

— Не старайся, Матрена Николаевна, ничего там не увидишь.

— А ты-то как же видишь? — озадаченно спросила Матрена.

— И я не вижу. Ни там, ни здесь, ничего не вижу. Отемнел. Возьми-ка меня за руку. Один, без поводыря, отходил ваш Лука.

Отемневший одинокий Лука остался доживать в Ваничах. В благодарность за колодец ему назначили пропитание, для жилья Матрена отвела в своем доме комнатку. Одежда и обувь у Луки была своя — из бычьей кожи, из толстого брезента, — все несокрушимой крепости. Поводырей — целая деревня.

Ходил Лука не много, и чаще всего к колодцу. Придет, сядет на поваленную ветром березу и слушает, как журчит колодезное колесо, звякают ведра, плещется вода, о чем говорят бабы, девки, ребятишки, припоминает, какие у них лица, и постепенно забывает, что слеп.

Из поводырей он больше всех любил Анку. Когда в его слабой руке была еще более слабая рука, он начинал чувствовать себя сильным, прежним богатырем, который без ворота спускал в колодцы и поднимал вверх своего помощника.

Анке, в свою очередь, полюбилась должность поводыря. Ведя большого Луку, который выше и седей всех на деревне, у которого борода с веник, а в каждый сапог уходит по ведру воды, она чувствовала и себя невиданной великаншей. Недаром все уступали ей дорогу, даже приостанавливали подводы, и не пустые, а с поклажей. Кроме того, дед Лука знал много всяких интересных былей и небылиц. Скоро и малый и старый сделались неразлучными друзьями.

Лука думал, что вслед за зрением от него уйдут и все остальные силы. Но этого не случилось. Напротив, даже прибавилось в ушах чуткости, в руках ловкости и во всем теле памяти. Одевался и раздевался он как зрячий, по-прежнему быстро и аккуратно. Достаточно было ему пройти по какому-либо месту раз-два, чтобы потом ходить там уже без поводыря. Идя по улице, он без ошибки определял, что находится близ него. Эта способность казалась Анке особенно интересной, и она постоянно экзаменовала Луку:

— А теперь где мы?

— Против дома Никиты.

— А теперь?

— Напротив его же амбара.

— А теперь?

— Подходим ко второму мостику.

— Много ли осталось?

— Четыре моих шага.

— А моих?

— Восемь.

Тогда Анка всхлопывала в удивлении ладошками:

— Нет, дедушка Лука, ты видишь. Ты понарошку сделался слепым. Скажи правду мне одной, на ушко. Другим я никому не скажу. Ни Лешке, ни маме.

— Ладно, внучка, скажу: слепой я по правде.

Тогда Анка спрашивала:

— А я так смогу?

— Всяк сможет, если поучится.

— Давай учиться. Я буду слепая, а ты мой поводырь.

Анка закрывала глаза. Лука вел ее за руку и спрашивал:

— Где идем?

Через десять — двадцать шагов Анка начинала отвечать невпопад, и Лука поправлял ее. Она открывала глаза, убеждалась в своей ошибке и снова твердила:

— Нет. Ты самый-самый зрячий.

— А вспомни, как мы вначале ходили, как я выспрашивал, что противу нас. Ты мне говорила, а я шаги считал. Вот и размерил все и без глаз видеть научился. У тебя, твоими глазами научился.

— Тебя научила, а сама не могу, — кручинилась Анка.

Видеть, не глядя, было так заманчиво. Тогда бы она знала, что делается и ночью, когда она спит, и что там, вдалеке, за лесами и болотами.

Убедившись, что жить ему еще немало, Лука решил приспособиться к какой-нибудь работе. Первую работу ему подсказало журчание колодезного колеса. Лука поднялся с поваленной березы, уверенно подошел к колесу — тут он знал все до последнего вершка — и взялся за спицы.

— Попробую-ка. — Он завертел колесо. — Хлеб дарма есть стыдно: всю жизнь трудовой ел.

Умные рабочие руки быстро научились находить нужную спицу. Звякнувшая кольцом о вал цепь сказала Луке, что бадья поднялась на свет. Он нашарил ее, вылил в широкую деревянную колоду и спросил:

— Как, девоньки, не промахнулся?

— Ни единой капельки мимо.