Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 86)

— Отдыхает? — удивленно переспросил немец, посмотрел на солнце и затараторил бранчливо. — Отдыхать, когда хлеб давно созрел и когда он так нужен германской армии… Это преступник. — Немец не отличал «преступник» от «преступления». — Я запомню это. Будет суд. Тюрьма. Розга…

— Мы наш хлеб не для вашей армии сеяли, — перебил немца Лука, — а розгой не испугаешь, она о двух концах.

— Ты что сказал, старик? Кому сеяли? Повтори!

— Сказал, что лошадей поить есть колода. Это твоя тварь бадьей бренчит? — Лука встал, шагнул к коню, высасывающему из бадьи последние капли, и двинул его кулаком по горлу. — Брысь, не погань! Я на этом колодце глаз лишился.

Конь, получив неожиданный удар, взвился на дыбы и чуть не сбросил всадника. Немец рассвирепел и, оправившись, перепоясал Луку плеткой по шее. Лука отшатнулся. В нем все всклокотало от злобы. Беззубый рот судорожно и глухо прошамкал:

— Ты вон как… Ну, и мы умеем, — и безоружный, слепой Лука пошел на немца.

Немец несколько осадил коня, повернул боком к Луке, чтобы удобней было всадить в сумасшедшего старика пулю. Но тут Луку и немца как клином разделила Матрена. Сперва она крикнула Луке:

— Подь на свое место!

И голос у нее был такой, что Луку будто огнем ожгли: он остановился, покорно поник головой и сказал жалобно:

— А где оно, мое место?

Матрена толкнула его вправо: «Там, найдешь», затем повернулась к немцу. Он перевел свой револьвер на нее.

— Уважаемый пан, — миролюбиво сказала Матрена, — виновата во всем я, одна я. Этот старик мой. Слепец от рождения и не в своем уме.

Лука при этих словах тяжко вздохнул и пробормотал:

— Ох, жизнь, до чего она может довести человека!

Матрена продолжала:

— Я его постоянно под замком держу. А сегодня позабыла запереть.

— На цепь! — Немец опасливо покосился на Луку. — Под замок и на цепь!

— Правильно. Я так и сделаю. Простите меня, пан, и пожалуйте откушать нашего хлеба-соли!

— А его под замок, на цепь!

— Да, да, сейчас же. Вот мой дом, рядом. Я жду вас, пан.

Матрена взяла Луку за рукав и, притворно браня, увела домой. Там она сказала ему:

— Пока немцы в деревне, таись. Ты на цепи, под замком.

Сыну Лешке Матрена велела обежать улицу задами и сказать всем, чтобы немедля шли в поле и продолжали работу. Анку отправила в сад, в ее «домик».

Не десятки, а сотни раз обдумывала Матрена, как быть, если придут немцы. Мило сердцу было только одно: «Не открою ни ворот, ни окна. Ни колхозного, ни своего не дам ни пылинки. С чем приехали, пускай с тем и убираются. А полезут в дом силой, встану на пороге с топором, а гадов хоть одного, а зарублю».

На том и решила и загодя наточила и поставила к порогу топор. Когда немцы ехали мимо, она глядела на них из-за косяка и спрашивала себя, хватит ли у нее твердости. И чувствовала, что хватит. Всю жизнь была уступчивой, а в этот, в единственный раз поставит на своем.

Но вот немцы у колодца. Матрена слышала и видела все, что сотворилось там, и в последний, в крайний миг поняла, что обдуманная, взлелеянная встреча не годится. «Немцы убьют Луку, затем откроют пальбу по домам, пустят огонь. Изжарят всех живьем. А мы им и волоса тронуть не успеем».

И Матрене так ясно представилась эта обидная картина: деревня пылает, народ с дрекольем валит на немцев, а немцы чирк из автоматов, один всего разочек чирк, и хорони всех, — что она застонала всей грудью, потом вихрем вылетела на улицу и, пока перебегала ее, перевернула все обдуманное и взлелеянное наизнанку.

Сегодня надо принять, улестить, унизиться. А потом за все отплатим. Нельзя, как Лука, на рожон. Надо, как вода, обходом. Она сколь ни кружит, а все равно там будет, где ей надо.

Казалось, стол не выдержит, проломится — так загрузила его всякой снедью Матрена. Мед, масло, яйца, варенье, малина, слива, свежие огурцы — все самое вкусное, что добывали старательные ваничи. Ко всему этому вволю вина.

Ели немцы жадно и много. Но пили с опаской. Ссора с Лукой насторожила их. Они боялись, что за богатым угощением, за ласковыми словами хозяйки таится подвох. Когда с поля донесся шум молотилки, они вскочили из-за стола, схватились за оружие:

— Самолет?

— Танк?

— Молотилка. Работают мои люди, — сказала Матрена.

Немцы сели, постепенно успокоились. Старший начал деловой разговор, объявил Матрене, что он для ваничей теперь самая высшая власть, фюрер. Его слово так же обязательно, как слово Гитлера. Ее, Матрену, он назначает старостой деревни. На первый раз приказы будут такие: в недельный срок сдать германской армии весь колхозный рогатый и мелкий скот, всю птицу, в двухнедельный снять и сдать весь урожай.

— Как быть с картошкой? — спросила Матрена. — Копать ее слишком рано.

— Копать, копать. Молоденькая она такая вкусная. — И немец прищелкнул языком.

Матрена согласно склонила голову и подумала:

«Вот где потребовалась моя твердость. Ахнуть топором, размозжить вот эти ненавистные морды никакой смелости, твердости не надо. Куда трудней сдержаться, привечать, угощать: „Кушайте, гости дорогие!“ — Матрена быстро, украдкой озирнулась на порог, у которого стоял топор. — Господи боже, укрепи, дай силы вытерпеть!»

Светлый, отточенный топор тянул ее к себе, взывал к ней, как утопающий родной человек. Сидя за столом, она то и дело озиралась на порог, забывая, что это подозрительно, опасно; идя на кухню, глядела на топор и шла не прямо, а дугой.

«Убрать его, спрятать подальше. Где же Лешка? Иной раз взашей не вытолкнешь из дому, а когда вот надо, его нет и нет», — с сердцем на сына думала Матрена, позабыв, что сама же строго-настрого запретила ему и Анке попадаться на глаза немцам. А самой выбросить топор было невозможно. Матрена чувствовала, что если возьмется за него, то уж не выпустит. Лишь только коснется — будет беда.

Матрена распахнула окно и позвала:

— Алеша, Алешенька, где ты? Иди-ка домой!

— Ты меня? — почти в ухо удивленно спросил сын, не избалованный ласковыми именами. Прячась в кустах смородины, он наблюдал за немцами.

— Тебя. Иди-ка. — И, когда парнишка явился, добавила: — Возьми вон топор и наколи дров. И что за дурная привычка обязательно волочить топор в хату.

— Ты же сама принесла, — сказал Лешка.

— Себя и ругаю. Дрова оставь в сарае, они для бани.

Лешка подскочил к матери и шепнул:

— А потом можно мне сюда?

Немецкий старший заинтересовался, о чем шепчет мальчик.

— Просится в дом, ему интересно посмотреть на немецких господ офицеров, — сказала Матрена.

— О, пожалуйста, может смотреть сколько угодно, — разрешил немец.

Лешка с Анкой устроились в уголке около двери. Немец вдруг спросил:

— Мальчик, знаешь, кто такой Гитлер?

Только благодаря матери, которая опередила его, Лешка не сказал: «Собака».

— Где ему знать, мал еще. И свое-то имя недавно запомнил, — сказала Матрена.

— Мал… Расти надо. — Немец кинул Лешке яблоко: — Лови. Кушай. Расти!

Лешка и не шевельнул пальцем. Яблоко покатилось под печку.

— Держи, лови! — командовал немец.

— Лови сам, — буркнул Лешка и, схватив топор, юркнул за дверь в сад.

В саду, обрывая одно за другим наливные яблоки, Лешка высказал Анке горечь своего сердца:

— Что я ему, собачонка, хватать на лету. И кидает-то наше же яблоко. Да на колени стань передо мной, из его поганых рук ничего не возьму. Сколько он русской крови пролил. И чего мамка перед такими расстилается.

Анка молчала камнем на Лешкину ворчню. Ее заботил Лука: где он, куда его спрятала мать?

Лука тем временем был у реки, на густо заросшей ольхой и черемухой пойме. Он нарочно ушел и заплутался там, чтобы не выбрести одному. А иначе он не ручался, что не затеет новую ссору с немцами.

Отобедав, немцы поехали дальше, в деревню Степаничи. Как только они вышли из дому, Лешка взял метлу и брезгливо вышвырнул поганое яблоко в бурьян.

Матрена проводила немцев до ворот и стояла там, пока они не скрылись за деревней. Потом она упала в глубоком обмороке.