Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 82)

— А чаво вам надо?

— Чей ты, откуда?

— Дальний.

— Посмотри-ка у нас какая рыба.

Еремка остановился, ребята улыбались.

— Да ты не бойся, не обидим, мы из колонии.

— И не думал бояться, ко всему привык. Хлеб есть у вас?

— Нету, зачем тебе?

— Жрать хочу.

— Пойдем в колонию, там накормим, это рядом.

Еремка согласился, и вся гурьба тропинкой побежала в сторону. Скоро показалась церковь, зеленый сад, голубые крыши, на одной жестяной конь-флюгер. Ребята рассказывали, что они живут в барском доме, хозяин уехал за границу. Сами они приехали из Петрограда от голоду. От них узнал Еремка, как сделалась революция в Петрограде, сам рассказал про революцию в Черных Ключах.

Вечером ребята сидели кружком и решали Еремкину судьбу. Был среди них самый большой и толковый — Петька Буркин, он отговаривал Еремку идти в Сибирь, звал в колонию. Петька ползал по большой географической карте.

— Вот здесь мы, до Урала почти сотня верст, а до Медвежьего Броду… Ууу! — Петька искал Брод. — Его и нет совсем.

— Нету? Куда же мамка-то уехала! Я письма посылал, получали.

— На карте нету. На земле-то он есть, а что мал — это верно, с нашу колонию, она тоже не помечена на карте. И Казачинска нет. Вот Красноярск нашел, до него тебе придется, а там, может, до Броду еще тысячи верст. Не ходи, живи у нас!

— До Красноярска много ли?

Петька прикинул линейкой по карте, подсчитал:

— Эх, и много, две тысячи будет.

— Сколь, покажи! — Еремка не представлял себе, велики ли две тысячи.

— Чудак ты, да никаким глазом не окинешь и пешком не дойдешь.

— Не дойти?

— Не дойдешь, ни за что. Вовек.

— А я, может, больше прошел?

— Больше, сказал тоже, до Питера отсюда и двух тысяч нету, а он на конце нашей земли, у моря; ты ведь не от моря?

— С лугов я, таких нигде больше не видел.

— Значит, ближе. Не дойти до Броду.

Подумал Еремка, устрашился далекого пути и остался в колонии. В тот же день отвели ему кровать и самого его обделали под вид колониста. Дали трусики, безрукавную рубашку и сандалии.

Весело, свободно жили колонисты, а Еремку не веселило: тянуло в далекую дорогу. Привыкли у него ноги шагать, а глаза видеть всё разное. Затосковал парень, не находил себе места. Было только одно во всей колонии, где он любил сидеть, — светлый-светлый ключик бил из горы, а гора обрывом, и падал ключ вниз, ударялся о каменную коричневую с разводами плиту. Называли ее колонисты Яшмой. Разбивался ключ о плиту в брызги, взлетали они вверх, и в них сверкали разные огни. Днем, при солнце, — огни, и ночью, при месяце, — огни. Еремка часто убегал сюда.

Его тянуло идти дальше, идти день и ночь. А ночи были лунные, звездные. И Еремка ушел по тропинке к железной дороге, а по ней дальше, к невидимому Уралу.

Он торопился, батожок звенел о каменистую землю, в левом боку начались колики; он захватил бок рукой. К утру впереди появились темные грозовые тучи, они поднимались выше и выше, и в них перекатывался гром, похожий на ход поезда. Можно было подумать и обратное, что это гул поезда, похожий на гром.

Еремка отошел в сторону от дороги, улегся под песчаным обрывом, чтобы укрыться от дождя. Гром не утихал, а дождя не было. Когда взошло солнце, Еремка вместо грозовых туч увидел горы. И впереди, и вправо, и влево — горы, чем дальше, тем синей, тем грозней, и в самом деле словно тучи, но и дороже Еремкиному сердцу. Вот он Урал, за ним Сибирь и там Медвежий Брод.

Парень хотел снова пуститься в дорогу, но не смог: за ночь отбил ступни на каменистой тропе. Он еле добрался до ближней станции, где ждал паровоза состав с солдатами, и стал просить, чтобы подвезли его хоть маленько. Рассказал про новую избу, про березу…

— И ты чуть не полмира задумал отмахать пешком? — дивился усатый солдат, сидевший на ступеньке вагона.

— Да, пешком. На железку у меня нет денег. Давно уж иду без копеечки. Долго ли еще идти мне? — добивался Еремка от солдата. Никто ведь еще не сказал ему толком, далек ли путь. Один Петька-колонист брякнул: «Никогда не дойдешь».

— Долго ли?.. — Солдат задумался, соображая. — До жениховых лет хватит.

— Ты, дяденька, правду скажи!

— Я всегда говорю правду, не люблю шаромыжничать.

Но правда была такая, что Еремка никак не мог поверить в нее, и продолжал выспрашивать:

— Стало быть, и к зиме не дойду?

— К этой не дойдешь. К другой какой-нибудь дойдешь.

— Ноги вот оттопал, зря торопился, — тихо, покорно жалобился парень.

— Благо, что целы, до колен можно износить на таком-то пути.

— Тятьку мово не видал? — спросил Еремка. — Он тоже на войне.

— Может, и видал, а может, и не довелось столкнуться: война большая. — Солдат отстранил Еремку от вагона, который начал двигаться. — Паровоз подают, поберегись! — А потом вдруг схватил парня за плечо, потянул к себе: — Полезай в вагон! Так оно лучше будет. Скоро поедем. Я в те же места, по соседству с твоей березой, пробираюсь. Полезай смелей! Для нас, для солдат, теперь нет контролей, не ссадят. До Красноярска со мной, там на пароход сдам по Енисею.

Поезд тронулся.

— Вот теперь к зиме будешь у мамки, раньше даже представим, — сказал солдат весело, потом спросил: — Как же ты обходился без копеечки?

— А постучусь и попрошу, чего надо мне: дайте кусочек хлебца прохожему, дайте испить, пустите ночевать прохожего… Все, что надо было.

— И как же, давали, пускали?

— Да, не отказали ни разочка.

— Ну, отдыхай! Теперь можешь спокойно.

— Горы погляжу. Интересно.

— Погляжу и я. Чудеса-горы, не наглядишься, раз десятый вот так на поезде режу их и все торчу в окне.

Еремка плыл по Енисею на барже, которую тянул за собой пароход «Труженик». Баржа везла муку на далекий Север, где не растет хлеб и люди занимаются только охотой да рыбной ловлей. Ехали еще парни и девушки — недавние переселенцы, которым не посчастливилось на сибирской земле. Сильно обеднели они при переезде в Сибирь и не сумели подняться на новом месте, пришлось искать заработки на стороне. Они рассказывали, что напервостях переселенцам очень трудно, особенно тем, у кого мала рабочая сила. Надо рубить тайгу, корчевать пни.

А тайга шумела по берегам Енисея высоченными, многообхватными соснами, кедрами, лиственницами. Таких высоких да толстенных Еремка нигде больше не видывал.

«Где мамке и Маринке свести такие, где им…» — горевал парень.

И землю переселенцам трудно получить хорошую: такие уже разобраны; попадают поселенцы на беляк, где пшеница идет зеленая под снег. Многие бросают Сибирь. И верно: навстречу «Труженику» тянулись баржи и пароходы, полные народу, и был тот народ мужики с семьями — переселенцы, которые возвращались в Россию, на свои прежние места. На пристанях, во время остановок Еремке случалось разговаривать с этими людьми.

— К чему вы едете? — расспрашивал парень. — Там, на старом месте, что у вас есть? У меня, у нас ничего нет, все нарушено.

— А теперь революция. Землю отобрали у помещиков, лес у них же, а построим, что надо, сами, — рассказывали «обратники», как называли возвращающихся поселенцев. Они ехали на прежние места с большими надеждами.

Еремка постоянно выглядывал и выспрашивал, нет ли среди них его мамки и Маринки. Иногда он махал обеими руками проходившим навстречу пароходам и баржам, кричал: «Ма-амка-а! Ма-аринка-а! Ваш Еремка-а едет». Ему тоже махали, кричали, но пока все чужие люди.

Два дня ехал Еремка Енисеем до Казачинска. Дивился на быструю, темно-зеленую реку. Солнце жгло голову, а вода холодная. Вся река — стрежь. В Казачинске на берегу был целый табор «обратников». Обегал Еремка весь табор, спрашивал, искал, кто есть из Медвежьего Броду, кто есть от Черного Ключа… Никого не нашел. Один старик сказал ему:

— Ты, парень, торопись, ваши могут уехать, не застанешь. Жил я близ Медвежьего Броду и знаю, что у них трудно. Могут сняться. Беги, торопись, в два дня дошастаешь, — и похлопал Еремку по плечу. — Беги смелей!

В тайге шумел осенний ветер, падал желтый лист с берез, падала хвоя с лиственниц, толстые кедры сбрасывали шишки. Дорога покорно обходила многообхватный кедрач. Километров через пять — семь стояли поселения. В одном сказали, что Медвежий Брод — третье селение от них и к вечеру Еремка прибежит, если не пожалеет ног.

Много страхов натерпелся Еремка за свою дорогу, и теперь, когда заметил, что навстречу едут мать и Маринка, сильно испугался и отступил с дороги в кусты. Приближалась телега, полная скарба, за ней шли мать и Маринка. Саврасую лошадку вел под уздцы солдат.

«Ужели тятька? — подумал парень. — А Глашка где? Вон-вон, и она в передке сидит, закутана. Дедушки нет». Телега ближе. «Они. Говорят про меня».

— Как журавли назад потянулись, — говорила мать. — Еремушка, где он, сгиб, чай, давно. Ушел к нам с весны, а на дворе осень.