Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 80)

И вот на тебе: говорят, что с войной отменили торговлю водкой и завод не будет работать. Маринка побежала в контору разузнать как следует.

Завод был иной, чем прежде. Ворота закрыты, не видно телег с картошкой, не пыхтит паровик, хоть и пора разводить его — народ свободен, и новый картофель выбран с полей. У конторы кучка молодежи встретила Маринку:

— На работу бежишь? Торопись, а то наберут других, не попадешь.

— Слух был — закроют.

— Мы не слыхали. Через неделю пойдем спирт жать, нам уж задаток сунули, теперь вот сговариваемся с девками, кто кого под венец поведет.

— Все шутите.

— Плакать, что ль? Без нас много плачут. Нынче работы не будет: запрет наложен на водку.

— Ой ли! — Маринка побледнела. Не будет у нее ни шубы, ни платьев… А она ведь невеста. — Запрет на водку — правда ли это?

— Не веришь — толкнись сама к управляющему!

Но Маринку не допустили до управляющего: нечего ей там делать.

— Вот читай! — сказал ей писарь и ткнул пальцем в бумажку на двери.

Объявление

Ввиду закрытия завода никакого найма

рабочих производиться не будет.

Управляющий.

— Сам подписал. Довольна?

Маринка повернулась, не присела на крылечко к подружкам — прямо домой.

Бежала лугами и плакала. В тот вечер в Еремкиной избе был общий плач. Мать валялась перед иконой:

— Господи, что с нами делаешь? За что наказуешь?

Маринка за печкой проклинала свою несчастную жизнь. Младшая сестренка Глашка хлипала на полатях, дед жалобно стонал на кутнике. Еремка стоял у дверного косяка и собирал слезы в рукав своего бушлата.

— Мам, мамка, будет, — заговорил он, а у самого в горле валун катается, того и гляди, слезы хлынут, как Черный Ключ, — будет, Маринка, идите, слушайте!

Придвинулись к столу, ждали, что он скажет. Искали спасенья у маленького, худолицего заморыша. От божьего угла, молись хоть до упаду, никакой помоги. Мал Еремка, а не раз уже об этом думал.

— Учиться я не пойду, буду гонять Лысанку. Тятьке письмо напишем, благословит сняться и уехать на новые места, уедем. Халупа там есть и посев. — Поглядел Еремка на старшую сестру, тряхнул головой. — Она хоть красива и ядрена, а с бедностью своей жениха здесь не найдет.

Мать отвернулась, Маринка выпрямилась, схватилась за грудь, ждала еще.

— Слышал я, говорили, что хороша, первая на деревне Маринка, а замуж не надобна никому — бедняжка.

Убежала Маринка за печку, завыла:

— Маменька, зачем обидели, красоту дали при бедности. Уж лучше бы быть мне корявиной да уродиной…

Маринка писала, Еремка помогал ей подыскивать нужные слова, Глашка уставила в письмо свои большие непонимающие глаза.

«Письмо в действующую армию дорогому отцу нашему Петру Василичу Кутышкину. Письмо мы ваше получили и огромадное за него спасибо. А у нас опять несчастье: завод закрыли, и Маринка будет зиму дома сидеть, и девать ее некуда. Я уж учиться не буду, а стану гонять Лысанку у Сазонтова. Сообщаем мы вам, что жизнь наша подошла такая, — хоть в петлю. Сена нынче ничего не накосили, река все песком заполонила. Напиши, любезный наш отец, будет ли твое благословение переехать нам на новое место. С весны поедут суседи, мы бы и пристали к ним. Пропиши подробно, какая там местность, избу нашу у кого спросить, много ли ты сделал посеву и сколько надо денег на дорогу и на подъем и еще не забудь прописать — найдется ли там жених для Маринки. Здесь к нам никто не засылал сватов, а все по бедности нашей. Не будь ее, Маринку с руками бы первейшие женихи оторвали.

Прощай, отец наш, кланяемся все от бела лица до сырой земли».

Зимняя ночь. Ветер-поземок прыгает по сугробам, наметает новые и прячет под ними дороги; вокруг маслобойни поставил высокие косы, стружет верхушки им и через щели сыплет снег в сарай, где ходят неотступно Лысанка и Еремка.

Много работы, день короток, и маслобойня работает по ночам. Лысанка заиндевел, ходит белый снежный конь. Под ногами лед, в нем Лысанка выбивает тропу, от тяжелых копыт ледяные брызги Еремке в лицо. Больно секут, а не уйдешь — жизнь у Еремки вроде Лысанкиного круга: все вперед, вперед, а выходит по одному и тому же месту — в нужде да в горе.

На Еремке дедов твердый, заскорузлый полушубок. Голова обмотана шалью, на ногах валенки с подшивкой. Не по плечу Еремке одежа, тянет к земле. С трудом поднимает он голову вверх, где через дырья крыши видны зябкие звезды и месяц. За стеной пляшут песты, пыхтит пресс, там тепло, а не дает Еремке его тропа пойти и погреться.

Получили от отца письмо, где все подробно обсказано: деревня Медвежий Брод на реке Енисей, около села Казачинского, третья изба с краю, в два окошка, перед ними большая-большая береза. Посеял он немало, при урожае хватит на семью. И жених Маринке может скоро найтись: приезжают на поселение одинокие молодцы, и девок в Сибири по глухим местам им не хватает. Денег на дорогу и на подъем надо не меньше полуторы сотни, билет можно выправить переселенческий, дешевый.

Думает Еремка, как добыть денег, не может придумать.

«Избу и двор продать, сотни не дадут. И здесь жить — погибель».

Разлилась река Черный Ключ половодьем, две недели бушевала и урчала по лугам. Ждали все, какими выйдут луга, ждал и Еремка. В песке выглянула его луговина, в нынешний год песок дотянулся и до соседских участков. Горевал Еремка над луговиной, подошел Кошелев Захар, старик, хлопнул по плечу:

— С этой полосы, парень, не жди житья. Река как уж пойдет на какой берег сыпать, а какой точить — десять, двадцать лет и занимается этим. На моем веку не одного тебя она разорила. Одно тебе осталось — забирай пожитки и уходи, а то моли общество клин другой выделить, да не выйдет ничего, не согласятся, передел общий надо, а давность прошла, и земля у нас считается вроде как собственная. На поселенье со мной айда, отца ведь не скоро дождешься.

Дикая птица слеталась на Черный Ключ, по камышам и перелескам выводила птенцов. Запылились дороги по буграм, и вечером на заре будто огонь клубился и прыгал по ним. Переселенцы собирались в отъезд, а Еремка все гонял Лысанку. Мать и Маринка исхудали на поденщине у богатых соседей, зарабатывая деньги на дорогу. Они обе тосковали по новому месту и житью, по новой избе в далекой Сибири, по большой березе перед окнами.

В троицын день деревня вся зеленая. На воротах, по заборам, в избах береза, посередь деревни хоровод вкруг молодой пушистой березки. Девки в новых нарядах, в ярких лентах, Маринка в старом, поношенном. Поет девка кукушкой, глушит горе. Старики и старухи под черемухами на лужках. Еремка среди них, не тянет его к ребятам — забота.

Выходит на улицу Авдей Сазонтов со стулом, садится и гладит сытое брюхо. Доволен жизнью, наживает деньги на войне, на чужом горе. Поставляет он на армию муку, мясо, валенки за дорогую цену, а товар — последний сорт. И сына по этому случаю от призыва освободил, на учете при отце оставили.

Давно задумал Еремка, да все не осмелится подойти к Сазонтову, дрожь берет. Сегодня надо обязательно поговорить. На днях уезжают переселенцы, отстать от них, — сгинешь.

— Авдей Иванович… — Еремка говорит тихонько, несмело.

— Чей ты, чаво надо? — не строг Сазонтов, волосы парню погладил.

— Лысанку твоего гоняю.

— А, на семечки, что ли, надо?

— Нет… поговорить по делу.

— По делу… Что же, айда в горницу.

Уходит Еремка со своим хозяином. Шепчутся старики, качают головами: смелок парень, к самому купчине подошел.

— Авдей Иваныч, купи стройку, в Сибирь двинемся, — просит Еремка.

— Чай, не твое это дело, а материно.

— Мамка согласна, я кликну ее… да меня возьми гонять Лысанку хоть на год, хоть больше и дай денег…

— Больно ведь мало ты стоишь.

— Всего полторы сотни надо. Тридцать рублей есть.

Долго думает купчина.

— Ну ладно, до полуторы сотни я доплачу. Беру за это твою стройку, и сам ты ко мне в работники на три года. Мать-то согласится?

— Не знаю… — Рад Еремка, что семья поедет в новые места, и страшно ему быть три года работником у Сазонтова. — Я скажу, что останусь на год…

— Обманешь ее? Ну, как хочешь, а мне три года отработай, и шабаш.

Заикнулся Еремка, что долго очень, но Сазонтов обрезал его:

— Вижу, расчетлив ты. Поищи у другого, если со мной не подходит. Ты прикинь — теперь свое ешь, а мать уедет, ко мне ведь на хлеба пойдешь. Потом деньги все сразу даю тебе за три года, а ежели ты через месяц умрешь. Видишь, чем я рискую. Для твоей бедности только делаю. Согласен? Кличь мать!

Поздним вечером вышли мать и Еремка от Сазонтова, у матери за пазухой лежала сотенная и две красных. Еремка отозвал Маринку и рассказал ей, что деньги на дорогу добыты сполна. Побежала девка в хоровод прощаться:

— Прощайте, девоньки! Еду в Сибирь. Сегодня последний раз играем.

Удержали девки Маринку и гуляли до утра по широким лугам в желтых цветах, сидели над рекой в тумане. Всю ночь смеялись и пели под гармонь. Мать не спала, слышала песни, веселье, Маринкины проводы — горевала, что Еремка остается у чужих людей. Еремка не спал, закутался в армяк и плакал, что три года ему придется гонять Лысанку, не знать отдыха, жить одному.

Зато Авдей Сазонтов заснул крепко и счастливо. Он сделал сегодня выгодное дело — Еремкина стройка стоит близ сотни рублей да к этому погоняла на три года.

Летний день окутал землю светом, будто засыпал спелым овсом.