Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 48)

— А ты не поневоле, полюби эту жисть!

Над костром закипал чай, мать кричала работникам:

— Идите!

На молодой пахучей траве расстилался плат, на него ставились чашки и вываливался горячий картофель. Появлялись соль, хлеб, лук.

Закусывал Якуня, сиял лицом: любил он такую еду под небом у реки.

И Степа невольно улыбался. Подкрепившись, он ложился отдыхать. Земная прохлада успокаивала усталую спину, Ирень журчала что-то невнятное, и в далеких небесах была успокоенность.

В эти минуты Степе грезилось, что он не подросток, а полный мужик. Обходит свои деляны, одна волнуется и шумит рожью, другая — курчавым овсом, на третьей цветет голубой лен. И подлинная радость приходила в Степино сердце, он уж не жалел, что завод молчит и на других заводах ему не пришлось поработать.

Грезилось парню, что отец работает у жаркой домны, жалуется на грудь, на ревматизм в ногах, и худ отец, и пожелтел весь. А вот Якуне сто лет, а он все жив, весел, и спина у него не болит. И мать Степина помолодела.

— От земли все, от нее, от матушки, — говорит Якуня.

— Степка, Степка, будет лежать! — кричит Марья.

Парень встает. Оказывается, он заснул, и ему грезился сон о полях.

— Вот оно как, поработаешь и поспишь, — говорит Якуня. — Я к коровкам.

— Брось ты рожок, иди лучше ко мне, вместе будем работать.

— Нет, без коровок я с тоски помру… Я уж завтра помогу тебе.

Уходит пастух, а Степа ворчит ему вслед:

— К коровкам ушел, с ними легко, а вот пни бы поворочал, не ту бы песню запел. Земля, земля, хлеб… А пни?

Парень тряхнул головой: «Корчевать надо», и опять засверкал топор, загудела пила. «Мы и пней не побоимся».

— Степка, да ты потише, умаешься, — останавливала мать.

— Отдохну, искупаюсь в Ирени — и все пройдет.

Он так и делал. Случалось, уставал до того, что не мог уж поднять топор, руки падали вдоль тела, ноги с болью делали каждый шаг; тогда погружался в холодную Ирень и выходил молодцом, точно смывала река усталость и уносила ее с собой. Как ни старался Степа, мать тоже убивалась над работой, а к яровому севу деляна была очищена только наполовину — так половину и засеяли овсом, другую продолжали корчевать под озимый клин.

Нужда и труд захватили Степу под свою власть, он обратился в какую-то машину. То поливал огород, то выпалывал сорную траву. Вдруг оказывалось, что чужие коровы повыели в огороде часть капусты, — парень брал тачку и возил на ней из леса колья для тына. Затем надвинулся сенокос. Степа и мать целую неделю прожили в горах, заготовляя сено, и еще неделю косили по найму, чтобы на деньги купить к зиме овцу или поросенка.

После сенокоса опять принялись корчевать деляну. Рядом шумел густой, с крупными метелками овес и радовал Степу. Парень видел, что труды его не пропали даром. Якуня по-прежнему заходил на деляну и подбадривал:

— Трудись, трудись, там лошадь купишь.

— Где уж лошадь…

— Лошадь непременно, без нее нельзя.

Но о лошади Степа не думал, была неотложная надобность выстроить какой-нибудь амбарчик для хлеба. Парень заговорил об этом с Якуней:

— Поможешь мне? Я думаю бревна рекой сплавить.

— Да как я могу не помочь в таком деле, когда человек поднимается.

Деревья выбирали небольшие на берегу Ирени, на каждом бревне ставили мету «М», что значило «Милехин». Якуня помогал при рубке, сплавлять же Степе пришлось одному: пастух не мог оставить без призора свое стадо. Парень связывал по три бревна в маленький плот, садился на него и отдавался на волю капризной и быстрой Ирени.

Речонка была извилиста, местами ложилась омутами, где вода крутилась воронкой, местами бежала стрежью по каменистому дну. Особенно трудно достался Степе первый плот. Уселся он на нем, крепко сжал руками длинный шест и крикнул Якуне:

— Пускай!

Якуня отпустил веревку, и плот рванулся, точно дикий конь. Замелькали перед Степой горы, берега, деревья, а плот мчался, качаясь и подпрыгивая.

Ирень делала крутой поворот, плот помчался прямо на каменистый выступ. Степа приготовил шест, и когда до выступа оставалось всего несколько метров, он уперся в него шестом. Плот сделал круг и, скользнув бок о бок с каменным берегом, вылетел на стремнину. Еще не успел парень передохнуть, как плот зашуршал, дрогнул — и остановился, а Степа полетел в воду, шест поплыл, подхваченный волнами. Рванулся Степа за шестом и еле схватил его за конец. Пришлось долго сдергивать плот с мели, кричать, как в заводе: «Ее-ще-е ра-а-зок. Е-е-ще-е ра-а-зок. Дер-нем! Дер-нем!» — проклинать любимую Ирень и с грустью вспоминать завод: «Там бы артелью разом сдернули, а здесь и позвать некого». Кругом шумели темные сосны да бурлила вода.

Сдернув плот, парень долго плыл спокойно и отдыхал. Около пруда случилась еще одна каверза: плот скользнул в водоворот и медленно закружился в нем. Вертелись вокруг Степы берега, деревья, у него кружилась голова, а парень не знал, как выбиться из ловушки. Он хотел было оттолкнуться шестом, но шест не доставал ни до дна, ни до берега. Тогда парень привязал конец веревки к своему поясу и поплыл. Много раз его самого втягивало в водоворот, много раз он выползал обессиленный на плот и отдыхал. Ему хотелось плакать, кричать о помощи, но кого крикнешь, когда услышат только сосны да река.

И все-таки Степа вытянул свой плот из водоворота, подобно маленькому буксиру непомерно большую баржу. Широкий пруд переплыл, отталкиваясь шестом.

Десять дней парень плавил бревна, исхудал, но облегченно вздохнул и благодарно посмотрел на Ирень, когда доставил последний плот. Она ведь помогла ему, а не будь ее, надо бы нанимать лошадь.

С сенокосной поры и до поздней осени от Петра Милехина не было писем. Мать и Степа затужили, работа валилась у них из рук, одолевали тревожные думы: «Жив ли отец?»

Якуня помалкивал. Когда с ним советовались: «Как же быть?» — он качал головой и твердил:

— Не знаю. Искать, где его найдешь, дорог много, а на каждой ходит горе и смерть.

Мать заливалась слезами:

— И зачем он только ушел?

Сжали овес, сложили его копной на деляне, собрали картофель, овощи, вырыли для них на дворе погреб, нужно было строить амбар, но Степа отказался:

— Не буду.

— Как же это, Степушка?

— Не могу.

— Может, и объявится отец, письмо пришлет.

— Да, «объявится…» — с горечью говорил парень. Он достал удочки и опять начал ходить на Ирень, но там меньше удил, а больше глядел на дорогу, поджидая отца.

Морозы заковали реку и землю, подул ветер, и посыпался первый снежок. Якуня пригнал в поселок стадо, повесил на стену кнут, рожок и сказал:

— Марья, приготовь-ка к утру хлеба!

— Собираешься куда-нибудь?

— Пойду.

— Ладно, испеку.

Марья растворила квашню, поставила ее на печку киснуть, подошла к Якуне и спросила:

— Отца-то помнишь аль забыл?

— Его и пойду разыскивать.

Утром по первому снегу Якуня ушел разыскивать Петра, а Степа закинул удочки на потолок, взял топор и начал делать из досок санки.

— Чего ты, парень, задумал?

— Овес буду перевозить. Лошадь-то нам ведь не нанять, я и думаю на санках перечалить: теперь рекой легко и гладко.

— Эх, горемычный… — Марья вздохнула.

Холодный ветер мчался среди высоких берегов Ирени, завывал и кидался охапками снега. Степа в старой шубенке, закутанный материной шалью, перевозил на санках овсяные снопы с делянки. За день он делал две ездки; в первую привозил двадцать пять снопов, а в другую — двадцать: уставал парень и больше не мог. Ночью снег заметал пробитую тропу, и наутро приходилось пробивать снова.

Мать совала парню деньги, выработанные на чужом покосе, и говорила:

— Найми ты лошадь, не мучься, на лошади все снопы за день перевезешь, а сам-то сколько проходишь, ползимы ведь.

— Перестань, мамка. Деньги потребуются, а мне все равно делать нечего.

И Степа упрямо возил. Не держали его ни метели, ни морозы, ни оттепели, когда Ирень в стрежных местах ломала лед, и вода выступала полыньями.

На рождестве вернулся Якуня. Он вошел в избу, помолился в передний угол и сказал: