Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 41)
Елкин показывал на бурые с прозеленью горы, на каменные выступы, на речку Биже, которая перебегала от одной стены к другой, и ворчал:
— Ну и местечко! На пяти километрах дьявол собрал все: скалы, реку, ветры — и поставил против нас. Поганое место.
Он не первый раз осматривал ущелье и все больше убеждался — предстоит трудная работа, тяжелая борьба. Взорвать пять километров гор, сделать насыпь, защитить ее от реки, а реку перейти много раз мостами и виадуками. О горах разговор был покончен — надо взрывать, и баста! Но речка не давала Елкину покоя. Было обидно через маленькую речонку, которую можно перейти вброд, строить полдесятка дорогих мостов. Инженер имел два проекта. Один — строить мосты, другой — выпрямить русло Биже и рядом, без мостов и виадуков, уложить путь.
Дедов представил третий проект: через тоннель вывести речку из ущелья.
Елкин ехал на места проверять этот проект.
— Я бы с удовольствием выбросил речонку куда угодно, — сказал он. — На дрянной ручей тратить миллионы… Волга — другое дело, и миллионов не жалко, а то… — Он цыкнул слюной в речонку.
— Мой проект, — начал убеждать Дедов, — сразу освободит вас от речки и сбережет миллионы.
— А тоннель нам даром будут делать?
— Он обойдется дешевле мостов.
— Как сказать… У вас сделан расчет?
— Это, очевидно, дешевле, и намного…
— Ну-ну посмотрим.
Остановились. Речка делала излучину, билась в стену ущелья.
— Здесь, от излучины, начнется тоннель, — объяснил Дедов. — Небольшая каменная плотина закроет речке дорогу в ущелье.
— Все ясно, — пробурчал Елкин. — А сколько будет стоить?
— Если речку оставить в ущелье, она постоянно будет размывать насыпь. Это каждую весну ремонт, возможны и крушения.
— Сколько будет стоить тоннель? — Елкин уперся глазами в лицо Дедова.
— Точного расчета я не сделал…
— Сделайте в ближайшие дни! — Елкин тронул коня.
На полянке он остановился, слез, коня пустил на траву и велел Тансыку:
— Разведи огонь и согрей чаю!
Тансык возился у костра. Бригадир открывал консервные банки. Елкин в блокноте делал какой-то расчет и говорил Дедову:
— Пока что в вашем проекте я вижу одно достоинство — эффектность. Тоннель, в него реку — не правда ли, красиво?! Но во что влетит нам эта красота!.. Если взять речку, как она есть, тоннель потребуется небольшой, а вообразите большой снегопад, бурное таяние, речка может увеличиться в пять — десять раз… Какой потребуется тоннель? Здешние речки — дело темное, неизученное. Я себе представляю такую картину. Пробили мы тоннель, речка журчит в нем прямо как в театре, одна прелесть, и вдруг дружное таяние, речка становится рекой. Тоннель не может проглотить воду, она — на плотину… Сшибла!.. На дорогу… Размыла, исковеркала! Сади новые миллионы!..
Дедов покраснел. Шрам под его глазом начал дергаться.
— Вы не хотите считаться со мной, мои проекты сознательно изображаете глупыми, — сказал он обидчиво. — Да, сознательно!
— И не думаю. Меня интересуют дешевизна и прочность сооружений. Ваш проект и дорог, и вообще очень сомнителен.
— Я буду защищать его на производственном совещании. Я докажу, что вы затираете меня.
— Меня интересует только дело. Для меня выше всего — дело!.. Скажи, — Елкин обратился к бригадиру, — ты специалист по горным работам, что вернее: пробивать ли тоннель, делать ли мосты?
— Я думаю, надо выпрямить реку и рядом уложить путь — места хватит. Ну, мосточков можно допустить два-три. А тоннель — дело подозрительное. Дорогу провести в тоннель можно, а реку, да еще незнакомую?! Черт знает, какие за ней водятся капризы!
— Вот вам голос практика, — сказал Елкин.
— Вы спросите Тансыка, — съехидничал Дедов.
— Нашего бригадира я очень ценю. То, что нам становится ясным после расчетов и выкладок, он видит простым глазом.
— Удивительный талант!
— Талант, правильно!
Дедов полез на лошадь.
— Чай пить, закусить, — напомнил Борискин.
— Не хочу, спасибо, — ударил лошадь и ускакал.
Закусывали. Елкин рассуждал:
— Не могу понять человека. Дело знает, неглупый, но вечно бьется туда, где все закрыто. Хотел доказать, что выгоден Курдай. Теперь тоннель выдумал. Мне кажется, что человек хочет попасть в историю и выдумывает разные проекты. Непомерное честолюбие! Я категорически против тоннеля. Этот риск не по нашим средствам.
Выбирали площадки для компрессоров: как бы там ни решилось дело о речке, рвать горы было нужно. Каменные стены, утесы, прихотливо обглоданные ветром, но ни единой удобной площадки.
Бригадир ругался:
— Мерзость! Кому нужна эта красота? Не будь ее, мы бы раз-раз — протянули дорогу. Нам придется равнять ущелье, иначе компрессора не протащишь.
— Начинайте! — распорядился Елкин. — Завтра-послезавтра решим дело с проектами. Иначе принесут еще всякой всячины, и мы простоим без дела.
Весь обратный путь бригадир рассуждал о красоте, которая будет в ущелье. Он кивал на каменные карнизы, на утесы и говорил:
— К этим штукам мы прибавим свое, получится одно удовольствие.
Бригадир понимал первобытную природную красоту, но ставил выше красоту, созданную человеком. Мост, смело перекинутый в каком-либо диком месте, насыпь, прилепленная к горному карнизу, были для него высшей красотой. Он, прекрасно знавший механику человеческих сооружений, держался определенного убеждения: «Природа способна накорежить всяких страшилищ, а человек ловчее сделает, с виду — игрушка, пустячок, а по этой игрушке бегут поезда. Человек во многом зашибает природу». Бригадир считал, что земля сделана нескладно: овраги, камни, горы. Ему была приятней земля гладкая, удобная для сооружений, и он рьяно сглаживал ее.
Борискин, проезжая мимо утесов, шипел:
— Тебя к черту! Тебя пустим к небу!
— Жаксы, жаксы! — покрикивал Тансык.
Он, житель неустроенной земли, когда-то любил ее, неустроенную, дикую, голодную, с песками, джутами, ветрами. Он не знал, что землей можно управлять. Его отец и все люди, которых он встречал, брали от земли то, что она давала. Не повстречайся Тансык со строителями дороги, он прожил бы с пагубным и унизительным для человека убеждением, что землю не изменишь, надо жить на такой, какая есть. Но строители показали Тансыку силу человека. Они разбивали горы, на мертвых песках устраивали поселки, перестраивали землю как хотели. И Тансыку захотелось стать таким же строителем. Он перестал любить прежнюю, неустроенную землю, а полюбил новую. Эта новая земля, орошенная, засеянная хлебами, застроенная, жилая, постоянно кружилась перед его глазами. Всякий взорванный камень, всякий шаг, отнятый человеком у песков, радовал Тансыка — он приближал новую землю. Тансык с завистью глядел на таких людей, как бригадир. Он хотел так же смело и спокойно ходить по земле, как они.
В Огуз-Окюрген прокладывали временную колесную дорогу. Компрессор заполнял все ущелье своим шумом. Бурильщики, как осы, лепились по скалам, запуская в них свои жала.
Тансык управлял компрессором. Урбан помогал ему. Тансык, как некогда Лубнов, сидел на бензиновом баке, курил трубку и слушал. Он, как регент, знал все голоса своего хора — колес, валиков, подшипников, пружинок. Замечая фальшь, кричал, чтобы Урбан подлил масла туда-то, прочистил то-то.
Урбан с масленкой и тряпкой ходил вокруг машины. У него был толковый взгляд, подвижность и ловкость.
Иногда Тансык подзывал Урбана, разрешал ему присесть, закурить трубку и поучал:
— Запомни голос машины, и она сама скажет, где плохо.
Бригадир по нескольку раз в день проведывал машину и машинистов. Глядя на них, он ухмылялся и говорил:
— Как истовые…
— Подожди, я буду бригадиром, — заносился Тансык.
— Дело явное, от машиниста до бригадира раз плюнуть, — подбадривал Борискин. — Не только бригадиром, инженером будешь.
Машинист Тансык и помощник Урбан жили рядом с машиной в камышитовом шалаше. Ночами, когда умолкал компрессор и уходили бурильщики, они ложились на кошму и подолгу разговаривали. Им не спалось, они не испытывали усталости. Радость и надежда постоянно подталкивали их, держали в удилах, бодрили.
— Построим дорогу, я пойду учиться на инженера, — скажет Тансык и посмотрит на Урбана.
— Я буду машинистом, — скажет Урбан.
— Надо непременно сделаться инженером, — начнет убеждать Тансык, хотя Урбан и не сомневается, что надо. — У нас столько работы: оросить все пески, построить много-много дорог, разорвать горы. Мой брат Утурбай говорил: «Паши землю, сей пшеницу». Мне жалко Утурбая. Теперь бы он говорил: «Делай что хочешь — человек все может» — и был бы машинистом. Ты, Урбан, не будешь сердиться, если я стану инженером?
Урбан не понимает, на что сердиться?
— Мне будут больше платить, и потом я буду твоим начальником. Знаешь, я думал, что умей копать землю — и будешь инженером. Какой дурак! Теперь я знаю, что нужно много-много всего уметь.