Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 40)

— Здорово учился! Голова болит, глаза болят. — Урбан прикрыл глаза руками. — В глазах машина и колеса.

Растолкали Ключарева и под руки увели в контору. Выяснили, как он учил Урбана, и тут же уволили. Урбан остался в недоумении, почему выгнали учителя, что такое было с ним. Только после, когда Лубнов взял его в ученики, он понял, что Ключарев не учил его, а издевался. Понявши, Урбан сказал: «Убью» — и вышел. Но Ключарева не было на участке: он успел пропить все деньжонки и уехал. Увольнение Ключарева послужило на пользу. Все, кто небрежно относился к ученичеству, поняли, что с ними не будут шутить. Ученики сразу сделались понятливыми, и заявления инструкторов: «Учи не учи, ничего не выйдет» — прекратились.

Тансыка с Урбаном отправили на курсы компрессорных машинистов километров за сто от выемки на другой строительный участок, где работало больше десяти компрессоров.

Первую весть о себе они прислали месяца через три. Борискин получил записочку. На клочке папиросной бумаги Тансык сообщал, что все хорошо, учат, кормят. Урбан понимает все, и если Тансык будет первым машинистом, то Урбан — первым помощником. В конце раз пять было повторено слово «спасибо», и в углу приписочка: «Писал сам Тансык».

Бригадир среди хлопот и дела забыл ответить. Вскоре была закончена выемка, и строителей перебросили на новое место.

Связь Тансыка с бригадиром и Елкиным порвалась.

Снова повстречались они весной 1929 года. Елкин и Борискин переехали в ущелье Огуз-Окюрген, где нужно было на несколько километров взорвать горы. Требовались подрывники, бурильщики, машинисты, помощники. Бригадир имел одну смену, о второй он рассылал телеграммы, просил, требовал. Управление механизацией постройки прислало группу молодых машинистов, подготовленных на курсах.

Среди них были Тансык и Урбан. Тансык приехал со званием компрессорного машиниста. Урбан — помощника.

Тансык и Урбан сидели в юрте у бригадира. Борискин разглядывал их и ворчал:

— Молодцы, молодцы, профессорами выглядите.

Парни были одеты по-городскому, причесаны, побриты.

— Это тот самый Урбан.

— Да, да. — Тансык начал тормошить Урбана. — Тот самый… Какой стал!

Парни радовались всему: хорошей одежде, своему званию, встрече с бригадиром. Тансык влюбленно глядел на Борискина и непрерывно улыбался.

— Ты чему так радуешься? — спросил бригадир. — Здесь придется поработать.

— Помнишь, были разные разговоры: казахов учить не надо, не поймут, машинистов не будет. Помнишь?

— Я помню, а ты вот лучше забудь. Мало ли что ни говорили. Не обижайся.

— Теперь я не обижаюсь, раньше обидно было. Теперь у казахов есть машинисты.

— Не гордись больно-то: машинист — невесть какой герой. — Не горжусь — радуюсь.

Тансык радовался без конца и главным образом не тому, что сам сделался машинистом, а тому, что доказана способность казахов к усвоению технических знаний.

— Ты и в самом деле можешь управлять компрессором? — спросил Борискин. — Пробовал или только в бумажке это написано.

Тансык схватил бригадира за рукав:

— Пойдем, давай машину!

— Ну, ну, будет время, узнаю.

— Ты дай мне машину, Урбана сделай моим помощником.

Борискин сделал пробу всем новичкам. Мастерами они оказались не первой руки, но доверить машины им было можно.

Тансык хорошо знал практическую сторону дела, но в теории путался, как в сетях. Борискин указал ему на этот изъян.

— Построим дорогу, непременно доучись. Настоящий машинист должен знать теорию — отчего и почему.

По ущелью шла разведывательная работа, окончательно не было выбрано направление дороги. Компрессоры не работали, ждали своей очереди, и Тансыку дали отпуск на две недели.

Он подумал-подумал и решил съездить к Аукатыму. В ближайшем ауле нанял коня, в кооперативе купил пять метров яркого ситца, папирос, консервов.

Женщины доили кобылиц. Сам Аукатым отгонял жеребят, которые лезли к кобылицам и мешали женщинам. Он хватал их за шеи и ладонью хлопал по бокам. Жеребята испуганно отбегали в сторону.

В степи показалась черная тень всадника. Она была длиной в несколько километров и двигалась к юртам Аукатыма, поматывала головой, покачивалась, неторопливо переступала ногами.

Аукатым поглядел на тень и сказал жене:

— Будет гость. Всадник едет издалека, у него устал конь, и он будет ночевать. Разведи костер!

Жена бросила дойку и разложила костер. Аукатым принес из юрты мешочек с рисом, ножку баранины, кусок курдючного сала и начал готовить плов.

Он стоял на коленях, перед ним лежала деревянная доска. Широким острым ножом изрубил сало на маленькие кубики и бросил в прокаленный казан. Сало зашипело, Аукатым оставил его топиться и кипеть, сам принялся рубить баранину и лук.

Подъехал Тансык. Он был в городской одежде и курил трубку.

— Добрый вечер! — сказал он. — Здорова ли твоя семья?

— Здорова, — ответил Аукатым.

— Здоровы ли твои табуны?

— Здоровы.

— Здоров ли твой лучший конь Зымрык?

— Здоров. Иди в юрту!

Всадник соскочил на землю, повод накинул на луку седла и вместе с хозяином вошел в юрту.

Хозяйка развернула для гостя новую кошму, а хозяин подал домбру. Гость отдыхал в полутемной юрте, наигрывал и тихонько напевал. Через выход он видел костер, около него — Аукатыма, кобылиц, жеребят. Видел, как свертывалась заря, темнело небо и выбегали на него белые звезды. Сын Аукатыма заседлал коня и уехал в степь. Подоили кобылиц, приготовили плов, в юрте зажгли лампу. Аукатым притащил казан с пловом и сабу кумыса.

Приехал сын, с ним на нескольких лошадях гости; они заполнили всю юрту. Хозяин угостил всех пловом, потом налил круговой ковш кумысом.

— Тансык, расскажи про дорогу, — попросил он. — Я слышал от Длинного уха, что ты стал машинистом.

Тансык закурил трубку, развалился на кошме и начал рассказывать, как взрывают горы, строят мосты, в камень загоняют машинами железные палки — буры. Про бригадира Борискина, про Урбана, про орошение песков. У него были богатые новости.

Гости удивлялись, вскрикивали, хлопали руками.

Хозяин открыл юрту. Всходило солнце. У юрты толпились кобылицы: они ждали, чтобы освободили им вымя.

Гости начали собираться домой. Тансык развернул подарки. Хозяину он отдал ситец, гостям — кому пачку папирос, кому банку консервов. Аукатым собирался на джейляу, но отложил отъезд: он хотел дослушать все, что знал Тансык.

Гости и слушатели приезжали постоянно. У юрт Аукатыма день и ночь стоял табун заседланных коней. В казане на костре, не переставая, шипел плов. Утомившись, Тансык выезжал в степь отдыхать. Аукатым седлал для него Зымрыка.

Тансык пробыл неделю и вернулся на работу. Пастух через несколько дней пригнал ему тридцать баранов: это слушатели посылали их Тансыку в подарок. Тансык на поездку и подарки израсходовал тридцать рублей, баранов же продал за двести пятьдесят. Борискин по этому поводу много смеялся:

— Зачем тебе работать, езди по гостям — выгоднее. Возьми меня в аул. Если уж машинист выручил двести рублей с лишком, то я, бригадир, выручу все пятьсот.

Тансык немножко стыдился и оправдывался:

— У нас такой порядок — делать подарки.

По правому берегу речки Биже, на степном разливе, зачинался строительный городок — будущая станция Айна-Булак (зеркальная река). Ежедневно прибегали в вихрях песку десятки грузовых машин, выбрасывали палатки, юрты, инструменты, доски — все, что необходимо строительству. Запах бензина ветер смешивал с запахом полыни и уносил в степь.

Непрерывно уходили и приходили караваны верблюдов. У переправы через Биже они поднимали такой рев, какого, верно, степь не слыхала со времен великих переселений. Ход нагруженных верблюдов был тяжек и неуклюж, ход порожних напоминал кокетливую побежку танцовщиц.

С грохотом, лязгом, рычанием и вздохами приползали компрессоры и экскаваторы. Они, не приспособленные к рыхлым степным дорогам, работали изо всех сил. Потные и грязные люди вились около них, как мошка. Издали казалось, что люди только мешают этим железным слонам.

По самому берегу речки усаживались юрты, палатки. Дальше строились бараки, склады, контора, кооператив.

И днем и ночью кружился шум, гам. Ветер играл с ними, катил их в пустыню. В полукилометре от городка виднелся черный провал ущелья Огуз-Окюрген — «бык ревет». Оттуда бежала зеркальная Биже и летел вечный ветер, приносил холод Джунгарских высот.

Когда-то, а может, этого и совсем не было, придумал какой-нибудь вестник Длинного уха, но теперь рассказывают: шло стадо домой к своему хозяину. В степи дул буран. Бык-вожак повел стадо через ущелье. Он думал, что там, где две горы, промеж них должно быть тихо: там умолкает ветер и умирает буран. А это ущелье совсем другое — вечный ветер. Ну, пошло стадо, ветер погнал его, и застряло стадо в снегу. Вперед идти нельзя и назад нельзя, и начало стадо реветь. Ревело целый день. Собрался народ со всей степи, плакал, а что сделаешь? Стадо замерзло, вожак остался один и ревел еще целую ночь. Народ в аулах слушал и говорил: «Огуз-Окюрген» — бык ревет.

Ущелье Огуз-Окюрген начинается у холодного плоскогорья Дос, окруженного горами. Дос — это беспокойный котел, там зарождаются вихри, снежные метели, песчаные бураны. Для них один выход из горного обруча — Огуз-Окюрген, и потому в ущелье вечный ветер, тугой, холодный и шумный — неумолкающий рев быка.

Инженеры, бригадир и Тансык ехали по ущелью. Лошади беспокоились, подрагивали спинами и шеями — их пугали непривычные голоса ветра. Он, зажатый горами, бился в каждую щель, во всякий выступ, выл, насвистывал, позванивал. Как будто ущелье — гриф музыкального инструмента, а ветер — игрок.