Алексей Ковтунов – Путь Строителя 5 (страница 37)

— Хыть!.. Ольд, поможешь?

— Да давай, — он подошёл, уперся, и вдвоем мы выкатили бочку за ворота мастерской. На ровной утоптанной дороге дело пошло легче, но ненамного. — Мда, с рулением беда. Но ты же не один этим будешь маяться, верно?

— Ага, — кивнул я. — Завтра полдеревни будет на этой бочке кататься. Так что, чувствую, надо будет делать ещё парочку таких.

— Сделаю, — Ольд махнул рукой, — но потом. Заказы, сам понимаешь…

Развернулся и зашагал обратно в мастерскую, а я остался один на один с бочкой посреди тёмной деревенской улицы. Ничего страшного, докачу. Отсюда до ворот не так уж далеко, дорога знакомая, и если не торопиться, вполне можно управиться за четверть часа.

Покатил, и сразу стало ясно, что лёгкой прогулки не будет. Колёса то и дело норовили съехать в колею, и приходилось упираться обеими руками, чтобы удержать направление. Пот снова полился ручьями, смешиваясь с угольной сажей, и я, наверное, представлял собой довольно живописное зрелище: чумазый подросток катит здоровенную бочку по спящей деревне среди ночи, пыхтя и тихо ругаясь сквозь зубы.

Метров через сто услышал чьё-то бормотание. Поначалу не обратил внимания, мало ли кто храпит с открытым окном или разговаривает во сне. Но чем ближе подкатывал к участку, тем громче звучала эта речь, запинающаяся, невнятная, и по заплетающемуся языку сразу понятно, что говорящему сейчас море по колено и стены по пояс.

Ускорился, докатил бочку до навеса, вытер лоб и выглянул из-за угла.

У частокола, недалеко от куч щебня стоял Хорг, прислонившись плечом к бревну, сложив ручищи на груди, и смотрел куда-то в темноту.

Да ну, опять что ли?

Глава 10

Первая мысль была простая и привычная: ну вот, опять Хорг нашёл бутылку, и завтра утром придётся одному разгребать все накопившиеся дела, пока мастер будет лежать пластом и стонать. Знакомая история, отработанная схема, и я даже начал мысленно перестраивать план на утро, прикидывая, кого из мужиков поставить на заливку, а кого отправить за щебнем, потому что без Хорга никто не возьмёт на себя организацию, а Сурик при всей своей старательности пока не тянет на бригадира.

Вторая мысль догнала первую через пару секунд и больно щёлкнула по затылку: голос-то не хорговский.

Хорг бубнит тяжёлым глухим басом, как пустая бочка, в которую уронили камень. А этот голос звучал иначе, выше, резче, и слова вылетали рваными очередями, перемежаясь с мокрой икотой. Хорг так не пьёт. Хорг пьёт молча, уходит к себе и закрывает дверь, а потом три дня не показывается, и весь квартал ходит на цыпочках. Тут же кто-то изливал душу в полный голос, не стесняясь ни ночи, ни стражников, ни спящей деревни.

Оставил бочку на дороге, стараясь не громыхнуть, и тихо двинулся в сторону ворот. Земля под ногами мягкая, утоптанная, шаги почти не слышны, и это хорошо, потому что соваться в чужой пьяный разговор без разведки занятие для дураков. А я всё-таки бывший инженер-подрывник, и лезть на рожон без подготовки не в моих правилах, даже если рожон пьяный и нетвёрдо стоит на ногах.

Хорг стоял на том же месте, где я его увидел минутой раньше, и за это время не шевельнулся ни на волос. Руки скрещены на груди, плечо упёрто в бревно частокола, и вся его громадная фигура в полумраке напоминала каменную глыбу, которую кто-то вкопал у забора и забыл убрать. Лицо в тени, выражения не разобрать, но по тому, как напряжена шея и как неподвижны плечи, ясно, что он явно не расслаблен.

А в трёх шагах от него, привалившись спиной к куче щебня, сидел Бьёрн.

Кровельщик выглядел так, будто его сначала хорошенько провернули в моей новой бочке, а потом выкатили через лючок. Рубашка выбилась из-за пояса, волосы прилипли ко лбу, глаза блестели мутным нездоровым блеском, и вся его обычная расчётливая невозмутимость куда-то испарилась, уступив место рыхлой пьяной размягчённости.

— … вот почему так, Хорг? — промямлил Бьёрн, и язык у него заплетался настолько, что «Хорг» прозвучало скорее как «Хорхх». — Почему? Когда я был твоим учеником, ты ж меня только п-принижать мог… Постоянно говорил, что я криворукий болван…

Ну ничего себе, вот тебе и «мутная история». Значит, Бьёрн когда-то учился у Хорга. Кровельщик, лучший в округе, начинал подмастерьем у каменщика, и теперь, спустя годы, выковыривает эту занозу наружу, потому что трезвым не получается, а пьяным всё равно. Понятно, почему при упоминании Бьёрна Хорг всегда замолкал и менял тему.

— … и ещё удивляешься, — Бьёрн ткнул пальцем в воздух, промахнувшись мимо Хорга примерно на полметра, — что когда мне выпала возможность обойтись без тебя, я ею сразу воспользовался? Чему тут удивляться? Ты заслужил это!

Хорг молчал и не двигался. Стоял и молчал, как, наверное, последние полчаса, и по его неподвижности было понятно, что это не первый заход. Бьёрн накручивал себя давно, слово за словом, глоток за глотком, и теперь вся эта горькая перебродившая каша полезла наружу, как забытое в погребе сусло.

— Ну и чего молчишь? — голос Бьёрна дрогнул и на мгновение стал почти трезвым. — Не мог ко мне нормально относиться? Я бы работал с тобой, как раньше, и ничего бы не было. А теперь что?

— Иди проспись уже, — буркнул здоровяк, не повышая голоса, и развернулся, давая понять, что разговор окончен.

Но Бьёрн выпил слишком много, чтобы останавливаться вовремя. У пьяных людей есть такое свойство: чем яснее им дают понять, что пора заткнуться, тем громче они начинают говорить. Универсальный закон, работающий одинаково что в этом мире, что в прошлом, что на стройке, что в кабаке.

— Не должен я был за тобой на дно лететь, понимаешь? — Бьёрн попытался подняться, упёрся ладонью в щебень, поморщился и остался сидеть. — А ты сам по-другому бы поступил? Мне что, из-за тебя с голоду надо было подыхать?

— Да, я бы поступил по-другому, — тихо произнёс Хорг, так и не обернувшись.

И вот это прозвучало так, что даже мне стало не по себе. Не зло, не обиженно, не с вызовом. Просто сухая тяжёлая констатация, без единого намёка на то, что когда-нибудь простит. Хорг умеет ронять слова, как кирпичи в фундамент, каждое ложится намертво, и сдвинуть потом невозможно.

— Ну конечно, нашёлся тут святоша! — Бьёрн хохотнул, и смех получился хриплый, злой, с привкусом чего-то застарелого. — Да для тебя ничего дорогого нет, только этот мальчишка твой, с которым носишься! Сколько раз ты за него впустую вступался? А? Но запомни, он неблагодарный и никакое добро не помнит!

Стою за углом, слушаю, как обо мне говорят в третьем лице, и не знаю, то ли уйти, то ли кашлянуть, то ли продолжить подслушивать. Третий вариант победил с разгромным счётом, потому что уйти не позволяет любопытство, а кашлянуть не позволяет здравый смысл.

— По себе не суди, — тихо пробасил Хорг, и я заметил, как его кулаки медленно сжались. — Иди проспись, Бьёрн. Мой тебе совет.

— Я-то просплюсь, — Бьёрн качнулся и наконец поднялся на ноги, покачиваясь, как мачта на ветру. — Но сына он тебе всё равно не заменит, как ни старайся. А то и вовсе сгинет, как его папаша, и ты снова за бутылку возьмё…

Договорить он не успел.

Хлёсткий звук разнёсся по ночной тишине, и Бьёрн кубарем покатился по земле, врезавшись плечом в кучу щебня. Камешки посыпались с тихим шорохом, и больше никаких звуков не последовало, ни стона, ни ругательства, вообще ничего.

Хорг опустил руку и постоял несколько секунд, глядя на распластавшегося кровельщика. Потом медленно разжал кулак, хотя бил явно ладонью, по звуку это была пощёчина, а не удар. Мог бы и не сдерживаться, с его ручищами одного кулака хватило бы, чтобы Бьёрн неделю вспоминал, как его зовут, но нет, обошёлся открытой ладонью, и в этом жесте было больше злости, чем в любом замахе.

Я некоторое время стоял и наблюдал за всем этим со стороны, как зритель в театре, которого забыли предупредить, что спектакль для взрослых. Потом вернулся к бочке и покатил её ближе, не особо скрываясь. Колёса загрохотали по утоптанной земле, и только тут Хорг обернулся.

Увидел меня, и на его лице не отразилось ровным счётом ничего. Ни удивления, ни смущения, ни попытки объяснить. Просто посмотрел, как смотрят на стену или на дерево, молча признал моё существование и отвернулся. Подошёл к Бьёрну, присел, перевернул его на бок, убедился, что дышит ровно и кровь нигде не хлещет, после чего выпрямился и медленно зашагал прочь. Тяжёлые шаги глухо отдавались в ночной тишине, и через минуту его силуэт растворился в темноте между домами.

Ну ладно, я-то чего, я не лезу в эти дела. Чужие счёты, чужие обиды, и ковыряться в них желания никакого. У меня своих проблем хватает, начиная с башен и заканчивая камнем в кармане, который до сих пор не проанализирован. Припарковал бочку у навеса, проверил фиксатор на лючке, потом прошёлся до площадки и посмотрел, как там поживает армирование. Прутки увязаны, торчат из опалубки ровными рядами, завтра утром можно начинать заливку, если мужики не разбегутся при виде объёмов работы.

Вернулся к Бьёрну. Тот лежал на боку, тихо сопел и никуда не собирался. Присел рядом на корточки и подождал. Минуту, другую, третью. Звёзды над головой горели ярко и равнодушно, где-то за частоколом ухнула сова, а со стороны караульной будки доносились приглушённые голоса стражников, которые наверняка всё слышали, но благоразумно решили не вмешиваться.