Алексей Котейко – Сказки старых переулков (страница 8)

Оказалось, что внешняя благопристойность была лишь маской. Дела у супругов шли не так успешно, как это демонстрировалось. Непомерные траты попросту не покрывались доходами, и в стремлении сохранить видимость достатка, в ход были пущены все средства. Тайные аборты, приготовление подозрительного вида зелий – в некоторых позже профессора-химики из университета однозначно опознают сильнейшие яды – и даже фальшивомонетничество. Под лабораторией талантливого аптекаря, частично в склоне этого самого холма, был оборудован подвал для чеканки монет из меди, которые затем покрывались серебром и выдавались за полновесные гроши.

На суде женщина только плакала. На последнем заседании, перед угрозой смертного приговора, сломленная и смирившаяся со стыдом огласки, она рассказала, как муж изменял ей, побоями и угрозами расправы добиваясь покорности и молчания. Он же, в свою очередь, с холодным спокойствием заверил суд, что это именно супруга не блюла семейную честь. Что она тащила в постель всякого приглянувшегося мужика, а добропорядочный муж тем временем дрожал как осиновый лист, опасаясь каждого глотка кофе и каждой ложки супа. Итог, впрочем, был один: обоих приговорили к смертной казни. Ведь среди присяжных не было никого, кто знал бы всю «биографию» аптекаря, да и те немногие, кто помнил беспризорника-убийцу из закоулков, не смогли бы представить суду ни единого доказательства своей правоты.

Молодой художник передёрнул плечами, то ли ёжась от посвежевшего вечернего воздуха, то ли размышляя над услышанным. Старый нежилой дом с тёмными окнами теперь казался в апрельских сумерках мрачной глыбой, вросшей в склон холма. Лодочник покосился на молчащего соседа, и заговорил всё тем же размеренным, бесстрастным голосом:

– Его казнили в начале апреля, на Градской площади. За фальшивомонетничество, как преступление против государства и императора, полагалось четвертование и заливание в горло расплавленного свинца. Палач с учениками работали умело. Даже лишившись рук и ног, аптекарь ещё жил – и вопил, а толпа неистовствовала, опьянённая видом крови…

Художник снова то ли вздрогнул, то ли поёжился от холода. Мужчина, вертя в руках погасшую трубку, продолжил чуть глуше – словно ему неприятно было пересказывать страхи давно минувших дней:

– Её продержали в темнице ещё месяц, и весь месяц она рыдала и молила о помиловании, но магистрат остался глух к её просьбам. Когда дочь аптекаря вывели на эшафот, толпа возмущённо заголосила: вместо арестантского рубища на ней было обычное платье, хотя и очень скромное – впору служанке. К тому же, вопреки обычаю, палач не остриг ей волосы. Свободно распущенные по плечам, они обрамляли лицо той, что была одной из самых красивых девушек, и стала одной из красивейших женщин в Городе. Недовольные вопли стихли сами собой. Печальная, уже не плачущая, она взошла на эшафот, и многие в тот момент готовы были поверить в её невиновность. Когда взлетел и опустился тяжёлый меч, над Градской площадью повисло гробовое молчание, какого не бывало ещё при казнях. А палач снова пошёл наперекор обычаям: вместо того, чтобы показать отсеченную голову толпе, он бережно поднял её и, презрительно повернувшись спиной к людскому морю на площади, бережно уложил в подготовленный гроб. Затем туда же подмастерья опустили тело, и крышку тут же заколотили.

– Жуткая история, – молодой человек рассеянно смотрел по сторонам на гуляющих по аллее горожан, словно только что очнулся от долгого сна. Ему казалось, что он годы и годы блуждал по давно не существующим закоулкам Города среди людей, от которых на земле уже не осталось ни имен, ни горстки праха. Но теперь вокруг снова был апрель, и нежно поблёскивали газовые фонари, разливая над липовой аллеей тёплый золотистый свет. Недостаточный, впрочем, чтобы полностью отогнать вступивший в свои права вечер, и потому верхние этажи бывшего дома аптекаря тонули во мраке. Только на тротуаре возле него неподвижно сидела на месте маленькая и сгорбленная фигура нищего старика, всё тем же застывшим взглядом смотревшего куда-то поверх городских крыш, на холм с королевским дворцом.

Юноша вздохнул и повернулся к лодочнику:

– Интересно, была ли она на самом деле виновна?

– Нет, – сухо отозвался мужчина, принявшийся вновь набивать трубку.

– То есть магистрат позже установил ошибку и оправдал её посмертно?

– Нет, – всё так же коротко донеслось в ответ.

– Тогда я не понимаю…

Мужчина набил трубку и, не раскуривая, сунул её в карман.

– Говорят, что перед тем, как заколотить крышку, палач на мгновение склонился над гробом. Коснувшись кончиками пальцев своей раскроенной шрамом губы, он затем коснулся ими уже побледневших губ той, которую любил всю свою жизнь – и у которой сам должен был жизнь отнять.

– Наверное, это видели подмастерья?

Рассказчик неопределённо махнул рукой:

– Наверное. Ведь речь идёт о слухах, а с ними очень трудно докопаться до истины. Факты же заключаются в том, что вскоре после казни палач навсегда покинул Город, и больше его здесь не видели. Дом аптекаря стоял пустым, и даже не из-за дурной славы последних жильцов. Будь дело лишь в ней, рано или поздно нашёлся бы кто-нибудь – конечно, вряд ли из местных – кто купил бы его, привёл в порядок, и снова вдохнул жизнь в старые стены. Однако горожане с тех пор стали уверять, что в доме поселился призрак аптекаря, и насколько тот сам был красив при жизни, настолько же его дух стал уродлив после смерти. Вместо молодого мужчины – старик, вместо лучших камзолов – лохмотья, вместо достатка и роскоши, к которым он так стремился – нищенская сума. Проклятый за погубленные души, убийца просит подаяние, а затем выбрасывает все собранные деньги в Реку, и так день за днём, год за годом, снова и снова.

Художник судорожно сглотнул, словно у него на миг перехватило дыхание, и бросил быстрый взгляд на дом, у порога которого на тротуаре по-прежнему сидел нищий. Впрочем, спустя ещё несколько секунд он всё же смог выдавить из себя усмешку, ведь этот дом и старика ему доводилось рисовать множество раз, и уж чего-чего, а потустороннего в них не было ни капли.

– Ну а что же палач? Вы ведь сказали, что его больше не видели в Городе – ни живым, ни мёртвым?

Лодочник хитро подмигнул своему собеседнику.

– Тут уж мы можем только строить догадки. Я полагаю, что здесь ему не давали покоя воспоминания, а с таким ремеслом человек всюду найдет место. Впрочем, горожане говорят, что вслед за призраком аптекаря вернулся и палач. Якобы он всегда рядом – присматривает за назначенным убийце наказанием, и так будет до тех пор, пока смерть не позволит им обоим завершить этот путь. В конце концов, ведь все религии говорят о справедливости и возмездии по ту сторону бытия. Стало быть, кто-то должен за этим проследить.

Художник фыркнул и, расстегнув портфель, принялся укладывать в него свой альбом для набросков.

– Значит, даже неприкаянным душам отмерен свой срок, и наказание однажды завершится? Интересная теория. Насколько мне помнится, казнь через отрубание головы мечом исчезла с появлением механического топора. Значит, рассказанная вами история была…

– Сто шестьдесят девять лет тому назад.

– Выходит, сейчас как раз годовщина? Ведь дочь аптекаря казнили в конце апреля?

Молодой человек поднял голову и растерянно завертел ею по сторонам: ни на скамейке рядом с ним, ни на аллее, насколько её можно было окинуть взглядом в оба конца, лодочника не было. Только в воздухе повис горьковатый запах крепкого табака. Художник посмотрел на другую сторону дороги, где у подножия холма сумрачно хохлился мрачный силуэт старого дома, но тротуар перед ним был пуст.

История пятая. «Сказочник»

Человек шёл по улице, одной рукой придерживая воротник пальто от встречного ветра, другой прижимая к себе продолговатый свёрток в бумаге. Была осень, самая тоскливая пора осени, когда листья уже давно превратились в буроватую грязь на тротуаре, и дожди стали холодными, как снег. Единственное, что случалось красивого в такой поре – это туманы: белые, густые, они подымались от реки, вверх и вверх, пока не накрывали весь город. Эти туманы было хорошо видно из окна маленькой квартирки в мансарде, под самой крышей, где он жил. Водяная мягкая пелена наступала, поглощая звуки, съедая улицу за улицей, дом за домом, пока, наконец, за окном не начинало тихонько покачиваться мутноватое море тумана, среди которого только местами торчали отдельные шпили, или неясными силуэтами проступали соседние крыши.

В такие дни он чуть затепливал камин, и принимался расхаживать по комнате – частью чтобы согреться, частью чтобы лучше думалось. Потом подсаживался к столу, склонялся над листом бумаги, и принимался увлечённо писать. Худой, высокий, он застывал в этой напряжённой позе порой на долгие часы, пока вечер не заставлял его, близоруко щурясь, склоняться над рукописными строчками всё ниже, ниже, а затем зажигать лампу под зелёным стеклянным абажуром. Лампа перемигивалась с тлеющими в камине угольками, и отгоняла темноту к стенам комнаты, делая пространство крохотной квартирки бесконечным в тишине ночи. А за окном, в стекле, мягко светила вторая такая же лампа, и двойник мужчины за столом увлечённо писал что-то, лишь иногда поглядывая на своего близнеца, и порой улыбаясь – то ли ему, то ли каким-то своим мыслям.