Алексей Котейко – Сказки старых переулков (страница 10)

Первые лучики рассветного солнца всегда заглядывают на тихую улочку – поздороваться с Домом. Озорные блики любят затевать чехарду в больших полукруглых окнах мансарды с частым мелким переплётом, а если ночь выдалась туманной, или накануне шёл дождь – скакать по кованым завитушкам балконных перил и ажурным опорам козырька над парадной дверью. Тёплый золотистый свет, разливающийся над сонным Городом, и предвещающий ему новый день, мягко касается потемневшего от времени красного кирпича стен, облупившейся краски на входной двери и оконных рамах, и двух маленьких каменных фигурок под самым карнизом крыши. В них ещё и сейчас, хотя уже не так хорошо, как когда-то, угадываются очертания воробьиного сычика и совы-сплюшки.

Архитектор, построивший дом, в своё время заказал эти скульптуры у лучшего мастера в Городе, обязательным условием поставив, чтобы маленьких совок вырезали из местного, с рыжеватыми прожилками, песчаника. Большим шутником был этот архитектор: дома, взбиравшиеся по крутому подъёму холма, плотно смыкались друг с другом стенами – а его Дом обосновался сам по себе, окружённый хоть и скромным, но садиком. Все соседские палисадники устремлялись в небо острыми металлическими пиками заборов – а его заборчик поверху изгибался, словно огромная арфа, и снизу по гладким, без пик, штырькам карабкался дикий виноград. На крышах домов вокруг торчали мелкие слуховые окошки – а его мансарда под высокой крышей была такой же светлой, как какая-нибудь бальная зала.

В ту пору по мощёным булыжником улицам ещё разъезжали запряжённые парами и четвёрками коней экипажи, над тротуарами таинственно мерцали газовые фонари, и джентльмены непременно вставали, когда леди входили или выходили из комнаты. Выбранное архитектором место находилось чуть в стороне от шумных и людных центральных улиц, в кварталах, где селились мастеровые, приказчики, младшие гарнизонные офицеры и мелкие лавочники. Здесь над черепичными крышами, узенькими проулками и засаженными сиренью палисадниками, поднималась белая колоколенка старой церкви, по утрам из соседней булочной разносился запах свежего хлеба, а сырыми осенними вечерами – запах крепкого табака, который курил квартальный в своей будочке на углу.

Краска и побелка едва-едва высохли, когда архитектор въехал в новое жильё со всеми своими слугами и домочадцами. Дом «У двух сов» ожил, наполнился голосами, шагами; ароматами супов и пирогов с румяной корочкой, доносившимися из кухни; запахами бумаги, чернил и чая с корицей из хозяйского кабинета, который одновременно служил и библиотекой; тонкими нотками французских духов, так любимых женой архитектора. В новогодние праздники к этому добавлялись смолистый, ни с чем не сравнимый дух рождественской ели – и мандаринов, которые ребятня вечно таскала из кладовой к себе наверх, в детские комнаты в мансарде.

Иногда мандариновые корочки, забытые на подоконнике, забирал расшалившийся домовой, и спустя много дней, порой даже в разгар весны, их находили то в шкафах позади книг, то в шляпных коробках на антресолях, а то на чердаке, возле маленького слухового оконца. Здесь, под самым коньком крыши, по заверению детей, по ночам любили сиживать домовой и полосатый вальяжный кот Боцман. Архитектор и его жена считали эти рассказы простыми фантазиями, зато кухарка Марфа Алексеевна, властвовавшая на кухне, относилась к ним с полной серьёзностью – ведь никто иной, как она сама перевезла в старом потрёпанном венике домового из их прежней усадьбы в новый Дом.

* * *

Год убегал за годом, мир менялся. Пароходы, казавшиеся диковинкой, когда архитектор был ещё молодым, научились пересекать океаны; телеграфные кабели связали друг с другом континенты, сделав самые отдалённые уголки планеты неожиданно близкими. Дом давно потерял лоск, которым так любят хвалиться друг перед другом только что построенные здания, зато взамен получил нечто большее. В тихом поскрипывании половиц слышались истории минувших лет, в кирпичную кладку стен навсегда впитались аппетитные запахи кухни, на запылившемся чердаке поселились голуби, которых время от времени лениво гонял четвёртый или пятый потомок полосатого Боцмана. Маленькие совы из песчаника потемнели от дождей и солнца, вьюг и туманов, но всё так же внимательно разглядывали из-под карниза прохожих.

Дом обрастал воспоминаниями, легендами, своими героями, победами и неудачами. Его стены помнили, как младший сын архитектора, вопреки родительской воле оставив учёбу в университете, подался в армию – и спустя много лет вернулся на тихую улочку полковником, героем двух войн с османами. Как одна из дочерей вышла замуж за скромного, болезненного вида юношу с приятными манерами, которому суждено было стать одним из величайших поэтов своей эпохи. Как внук архитектора, выбравший карьеру инженера, вписал своё имя в историю, участвуя в масштабном строительстве железных дорог, перепоясавших всю страну. Впрочем, Дом помнил и многое другое. Как тот же младший сын любил, когда мать читала ему на ночь книжки про злых пиратов, храбрых рыцарей и прекрасных восточных принцесс. Как дочка, не сдав экзамен в гимназии, долго плакала в кладовке – пока её не отыскал отец, только что вернувшийся из столицы, и привезший в подарок девочке канарейку. Как внук архитектора чуть не спалил мансарду, когда они с братьями стащили на кухне коробок спичек, и решили разжечь костёр в устроенном под кроватью «индейском вигваме» – и как одна из внучек подарила бабушке по-детски неумело, но старательно расшитую подушечку для иголок.

Дом провожал своих жильцов и встречал новых, переходил от одних наследников к другим, так что со временем самые дальние родственники разросшейся фамилии даже стали забывать о существовании двух маленьких совок из песчаника, сидящих под карнизом, о кованых балконных перилах и о больших полукруглых окнах мансарды с частым мелким переплётом. Но однажды настал год, когда замер Дом – и замер Город, тревожно выжидая, прислушиваясь к чему-то неясному, грозному, опасному. В тот год по центральным улицам плотными потоками постоянно спешили куда-то люди, произносились речи, колыхались над толпой флаги, звучали призывы. Потом взамен голосов заговорили винтовки и пулемёты, по булыжникам городских улиц зацокали копыта кавалерийских отрядов. Закрылась маленькая булочная на углу, опустела будка квартального – и в довершение уехали из Дома его последние жильцы, в страхе и неизвестности, надеясь в чужом краю обрести новую жизнь, потому что прежняя закончилась навсегда.

В опустевших комнатах мыши напрасно копошились в клочках бумаги в поисках чего-нибудь съедобного, и даже пауки почти все ушли из Дома, оставив свои серые от пыли сети сиротливо обвисать по углам. Зима, завершившая то неясное, грозное, опасное, к чему тревожно прислушивался, и чего, замерев, ждал Город, выдалась лютой. Некому было поддерживать огонь в брошенной котельной, полопались трубы парового отопления, и Дом заледенел изнутри. Мёртвой пеленой покрыл иней его окна, промёрзли скрипучие половицы, на чердаке завывали сквозняки, пробиравшиеся через маленькое оконце под коньком, где когда-то так любил сиживать хозяйственный домовой.

Весной, когда в запущенных, задавленных сорняками палисадниках вновь расцвела одичавшая сирень, на улице стали появляться люди. Мелькали кожанки, звёзды, зачитывались какие-то распоряжения, циркуляры, указания, направления. Выстроившиеся вдоль булыжной мостовой здания, которым посчастливилось пережить зиму и устоять, удивлённо переглядывались. Во многих не осталось старых жильцов – или съехали, или сгинули – и вот взамен них пришли новые, сразу не понравившиеся ни маленьким совкам под карнизом крыши, ни самому Дому.

Слишком уж походили они на дикую варварскую орду, захлестнувшую Город: говорили на своём, совершенно непонятном жаргоне, никогда не снимали в прихожей уличной обуви. Заваливались прямо на кровати и диваны в грязных калошах и сапогах, курили, оставляя подпалины от дешёвых вонючих папирос на когда-то красивых узорчатых обоях. То и дело на улице из-за небрежного обращения с керосинками случались пожары, иной раз вспыхивала пьяная драка, бывало, что и с поножовщиной. Кварталы, где когда-то селились мастеровые, приказчики, младшие гарнизонные офицеры и мелкие лавочники, превратились в трущобы, вобравшие в себя потоки отребья всех мастей. Людское море словно захлестнуло старые тихие улочки, всюду ютились по нескольку семей, в самом доме «У двух сов», теперь получившем просто порядковый номер, жили сразу шестьдесят человек, тесно распиханных по свободным углам – а пришельцы всё прибывали и прибывали.

Так продолжалось лет десять, пока странная эта волна не пошла на спад. Улица к тому времени изменилась: пропали маленькие огороженные палисадники, взамен них устроили общую аллею из молоденьких каштанов. Дома кое-как подлатали и отремонтировали, да и жильцы успели несколько раз смениться. Дикая гомонящая орда исчезла, будто туманный морок с болот, а на её место в коммуналки въехали рабочие и служащие. В бывшем кабинете архитектора теперь жил слесарь с механического завода, с миниатюрной, тихой и хозяйственной женой, да двумя сыновьями, только-только поступившими в начальную школу. Гостиную, хозяйскую спальню и примыкавший к ней будуар занял какой-то важный то ли завмаг, то ли завсклад. В одной из комнат мансарды обитала молодая семья, в другой – старушка-библиотекарь с дочкой, студенткой медицинского института. Комнаты прислуги отошли сапожнику с многочисленным семейством, державшему мастерскую тут же, в подвальном этаже дома, и дворнику, который среди прочего следил, чтобы отопление исправно работало даже в самый лютый мороз.