Алексей Котейко – Поворот на лето (страница 2)

– Тебя вытащил такой же? – тихо спросила женщина. Её отец покачал головой и машинально тронул левую скулу. Там, спускаясь по щетинистой щеке почти от самого глаза и уходя вниз, до шеи, извивался широкий розоватый рубец.

– Нет. Совсем другой.

Она смотрела на отца, но тот, ничего больше не добавив, снова вернулся к работе. Тихонько стукнула дверь: Мария скрылась в доме. В лесу, укрывшись под низкими ветвями большой ели, бродячий пёс дожёвывал полученное угощение и чувствовал, как подступает сытая дрёма.

* * *

Рыжий родился далеко-далеко, на юге, где горы совсем маленькие, и весна в их долины приходит рано. Он смутно помнил мать – бело-золотистую, с такими же вислыми ушами, как у него; трёх братьев и сестру, с которыми возился днями напролёт, едва научившись ходить. Но ещё лучше и чётче он помнил свои несостоявшиеся дома, а с ними – людей, которые сменялись в его жизни.

Самый первый, чьё лицо за давностью лет превратилось для бродяги в коричневатое загорелое пятно, говорил скрипучим голосом, а пах землёй и потом. Иногда к ним добавлялся аромат табака, крепкого домашнего самосада – это означало, что руки человека совсем близко, и вот-вот схватят за загривок. Те руки не были ни грубыми, ни жестокими, хотя держали намертво, как стальной капкан.

Подняв повыше какого-нибудь из щенков, Скрипучий разглядывал его со всех сторон, пока малыш попискивал от страха. Потом смеялся, трепал за ушами и опускал обратно к матери, обеспокоенно наблюдавшей за хозяином. Иногда человек приносил угощение – кусочки варёных бараньих потрохов – раздавая поровну каждому и несильно шлёпая тех, кто пытался пролезть без очереди.

Там, на юге, солнце щедро согревало коричневатую, как загар Скрипучего, землю, по весне одевавшуюся в зелёный ковёр всходов. Щенки появились в конце января, а в марте уже с любопытством исследовали двор фермы, пытались пролезть в птичник и стойла, путались под ногами, и то и дело заходились радостным тявканьем. Пришёл апрель, они подросли, и тогда в жизни Рыжего появился другой человек.

Пёс невзлюбил его с первой же минуты, ещё только почуяв приторный запах одеколона, которым щедро облил себя визитёр. Лицо этого мужчины тоже осталось в памяти лишь пятном – бледным, вытянутым, с двумя тёмными цепкими точками на месте глаз. Тот, кому годы спустя предстояло стать бродягой, не знал, о чём посетитель говорил со Скрипучим и о чём, в конце концов, договорился. Но Вонючка увёз с фермы трёх братьев – одинаково медно-золотистых, похожих на ретриверов.

Сидя в тесной переноске вместе с остальными, Рыжий различил под удушающей сладостью одеколона другой аромат, кисловатый и резкий, похожий на то, как пахли большие стеклянные бутыли в погребе Скрипучего. Почему-то это открытие не примирило пса со сменой хозяина, а лишь ещё больше настроило его против Вонючки, в клубах пыли гнавшего машину по просёлкам и что-то ехидно объяснявшего купленным щенкам.

Дорога заняла почти весь день, но человек только один раз остановился, чтобы напоить щенков и насыпать в единственную миску – ту же самую, из которой вытряхнул остатки воды – пригоршню странных сухих шариков. Они не походили на бараньи потроха, но оказались вполне съедобными, и Рыжий с братьями быстро опустошили миску. Добавки не последовало. Машина снова понеслась по просёлкам, а затем по шоссе, в потоке других автомобилей.

Когда уже поздно вечером она, наконец, достигла места назначения, из переноски наполовину вышли, наполовину выползли трое вялых щенков: их ужасно укачало в поездке, и с тех пор Рыжий возненавидел запах бензина и грохот моторов. Пропали плавные линии холмов в заплатках полей и пастбищ, вокруг теперь вздымались каменные и оштукатуренные стены домов. Камень лежал под ногами, камень тянулся к небу, и среди множества разом навалившихся на щенков человеческих и нечеловеческих запахов не было лишь одного: запаха матери.

В первую ночь братья оказались чересчур утомлены, чтобы искать её или хотя бы заплакать, но на следующий день три рыжих комка шерсти попытались исполнить не очень уверенный, зато весьма пронзительный, щенячий вой. Тотчас появился взбешённый Вонючка и, схватив первого попавшегося под руку пса, резко встряхнул его. Второму достался шлепок – но не такой, какие иногда раздавал вместе с угощением Скрипучий, а увесистая затрещина, заставившая собаку покатиться кубарем. Третьим оказался Рыжий, и когда рука потянулась к нему, он с наслаждением впился в ненавистного человека.

Раздался вскрик, однако триумф на этом закончился. Нога больно пнула брюхо, так что у пса клацнули зубы – и на счастье щенка, эта утренняя нога оказалась обутой в мягкий домашний тапок, а не во вчерашние остроносые туфли из лакированной кожи. После таких разъяснений трое братьев уже не пытались подвывать, а при появлении Вонючки сбивались в кучу в углу. Даже Рыжий, хоть и скалился на человека, не решался подать голос или снова укусить своего врага. Мужчина же заглядывал в отведённую для щенков пустую комнату лишь для того, чтобы дважды в день оставить воду и корм – играть, а уж тем более угощать собак, он явно не собирался.

Спустя четыре дня после переезда из изрядно пованивавшей комнаты, где содержали то ли питомцев, то ли пленников, пропал первый щенок. Ещё через день-другой исчез второй. Рыжего посадили в переноску в начале следующей недели заточения; пёс попытался было скалиться, но Вонючка продемонстрировал ему ремень, и для наглядности хлёстко щёлкнул им в воздухе. В переноске оставался совсем слабенький отзвук запаха братьев, но вскоре его заглушил опять нахлынувший со всех сторон аромат бензина.

Эта поездка заняла только пару часов, и щенка не успело укачать так сильно, как в первый раз, хотя он всё равно выбрался из переноски пошатываясь. Рыжему показалось, что его вернули на ферму: холмы, зелень – правда, какая-то совсем маленькая, только-только народившаяся. Пёс с любопытством огляделся, продолжая ступать немного неуверенно. Нет, не ферма: дом больше и выстроен иначе, нет ни следа птичника или овечьих стойл. Правда, откуда-то из-за дома доносились ароматы похожие на те, прежние, однако выяснить, что это и почему так пахнет, щенок не успел.

– Он что, больной?

Женский голос звучал неприязненно. Рыжий оглянулся на источник звука: высокая, сухопарая женщина стояла на верхней ступени крыльца и настороженно рассматривала пса. Так смотрят на картофель на рыночном прилавке, когда подозревают, что внутри горки клубней продавец запрятал гнилые.

– Что вы! – Вонючка театрально всплеснул руками, потом прижал ладони к груди. – Совершенно здоров, полностью привит! Сертификаты, родословная – всё здесь, у меня.

– Тогда почему его шатает?

– Укачало. Простите, но щенки – всё равно, что дети.

Женщина принялась изучать переданные ей документы, а Рыжий изучал её. И чем дольше он смотрел, тем меньше ему нравилась эта обладательница холодного, недоброго голоса. Только по всему выходило, что теперь именно она станет новой хозяйкой пса.

Глава 2. Живая игрушка

Бродяга переборол сон и с четверть часа поднимался вверх по склону горы, подальше от человеческого жилья. Встреченное гостеприимство не рассеяло его настороженности: пёс уже видел прежде, как умирали другие, попробовавшие подобное угощение – с пеной у рта, корчась от боли. Мясо, полученное от мужчины, пахло только человеком, солью и перцем, но это ещё ни о чём не говорило. Однако выбирать не приходилось: Рыжий слишком устал и слишком изголодался.

На каменистом выступе обнаружился большой старый выворотень. Эта ель, похоже, когда-то возвышалась над всеми окрестными деревьями, и ветер свалил её, почти оторвав от земли. Могучий ствол вытянулся вниз по склону, кое-где на нём сохранилась сухая желтоватая хвоя. Та малая часть корня, что не поддалась ветровалу и осталась в почве, успела дать новые побеги, и теперь вокруг погибшего дерева пушистым частоколом стояло несколько метровых ёлочек.

Пёс забрался в самую гущу пахнущего смолой укрытия, свернулся в клубок и заснул. Миновал час, другой. Чуткое собачье ухо иногда приподнималось, уловив подозрительный шорох в отдалении, но никто не потревожил сон бродяги. Единственным живым существом, заглянувшим в эту часть леса, оказался заяц-русак, уже частично сменивший свою плотную зимнюю шубку на летний наряд.

Линька у него успела дойти до середины спины, из-за чего казалось, будто зверёк нацепил роскошный меховой воротник. Заяц пересёк след пса и чуткий нос предупредил его о возможной опасности. Но зверь был молодым и любопытным: настороженно замерев, он в неподвижности провёл минуту-две и, не дождавшись нападения, подошёл чуть ближе к выворотню. В этот момент пёс во сне заскулил, и русак порскнул в сторону, скрывшись за деревьями.

Рыжему снился убитый волк. Бродяга снова пробирался по лесу, чья тишина после недавнего свиста и грохота казалась неестественной, и опять перед ним выросла серовато-бурая туша, с седой полосой вдоль хребта. Пёс начал по дуге обходить тело, но тут зверь вдруг приподнялся на уцелевших передних лапах и быстро пополз к нему, заставив рыжего в панике кинуться прочь. Земля стала неожиданно податливой и мягкой, а воздух – напротив, тягучим и липким. Бродяга нёсся изо всех сил, но всякий раз, когда он рисковал оглянуться назад, где-нибудь за стволом ближайшего дерева или среди ветвей измочаленного взрывом куста мелькали янтарно-жёлтые глаза.