Алексей Котейко – Поворот на лето (страница 1)

Алексей Котейко

Поворот на лето

Глава 1. Кровь на замёрзших лапах

Лапы болели, между пальцев и вокруг подушечек запеклась бурая корка. Время от времени пёс останавливался и принимался скусывать красноватые ледышки, но от этого становилось только хуже. Из растревоженных ран опять начинала бежать кровь, и приходилось отыскивать на грязной промёрзшей обочине уголок посуше, чтобы остановить её. Тогда пёс укладывался, терпеливо зализывал одну лапу за другой, потом вставал и снова брёл вперёд.

Выше в горах, где он был ещё этим утром, наст только-только начал чуть подтаивать на дневном солнце, да и то ненадолго. Но ослабшая наледь теперь легко поддавалась колёсам тяжёлых лесовозов, которые дробили и ломали её, разбрасывая по асфальту сверкающее крошево. К вечеру кусочки, похожие на битое стекло, снова превращались в единую массу, колкую и неровную, с коварными острыми кромками тут и там. На ней и без того было легко пораниться, а пёс вдобавок сегодня раза три-четыре отскакивал в сторону с дороги, заслышав резкий сигнал или особенно грозный рык приближающегося мотора.

Асфальтовая лента вновь повернула, по широкой дуге огибая крутой горный склон, поросший ельником – верхушки некоторых деревьев приходились почти вровень с колёсами проезжавших мимо машин. Бродяга остановился, словно прикидывая, не остаться ли здесь на ночь. Ему уже доводилось спать под низко опущенными пушистыми лапами, пахнущими смолой. У корней таких деревьев почти всегда было сухо и даже тепло, а главное – там никто не смог бы его увидеть. Но тут ветер, забавлявшийся с хвоей, переменил направление, и чуткого носа коснулись два запаха: дыма и жарящегося мяса.

Ароматы манили вперёд, туда, где дорога делала последний резкий поворот вправо и исчезала из виду в начале долины, уже подёрнутая дымкой сумерек. Пёс неуверенно переступил с лапы на лапу и облизнулся. В последний раз он ел вчера, когда обнаружил на обочине то, что до столкновения с лесовозом, кажется, представляло собой норку. Однако весь прошлый опыт подсказывал бродяге, что заходить вечером в незнакомое поселение опасно вдвойне: дым говорил о людях, а где люди, там и их собаки. Где люди, там палки и камни, грохот выстрелов и щелчки пуль, совсем близко-близко отскакивающих от камней.

Наконец, пёс принял решение, быстро пересёк асфальт с почти стёршейся двойной белой полосой в центре, и, стараясь держаться как можно ближе к деревьям, пошёл вниз по склону. Бежать он не решался: израненные лапы и без того раз-другой подвели на спуске, и в походке собаки явственно проступила хромота. Бродяга брёл, всё замедляя и замедляя шаг по мере того, как приближался заветный поворот, а у последней ели опустился на брюхо и пополз. Умная лобастая голова осторожно выглянула из-за нижних ветвей.

Никакого поселения не было и дорога шла дальше вперёд, чуть виляя. Слева, по краю откоса, её теперь подпирали не ели, а клёны с уже набухшими почками. Справа виднелся большой дом, словно составленный из двух, стоящих бок о бок, с высокими крышами и выбеленными стенами нижнего этажа. По фасаду здание украшала веранда, на втором этаже над ней помещались два просторных балкона. Ещё одна веранда, втрое шире передней, располагалась позади дома, и именно отсюда шли заинтересовавшие пса запахи мяса и дыма. В углу, у большой печи, возился мужчина, то шевеля что-то на огне, то поворачиваясь к столику, стоящему сбоку.

– Мария!

Из дома вышла женщина, намного младше позвавшего.

– Для четвёртого и седьмого столов!

Женщина подхватила две широкие тарелки с шипящим на них мясом и снова скрылась внутри. Бродяга сглотнул и, поднявшись на лапы, крадучись пошёл к людям. Он внимательно следил за оставшимся у печи мужчиной, который, мурлыча себе под нос какую-то песенку, принялся раскладывать на решётке новые куски сырого мяса. Пёс знал, что чаще всего именно от мужчин следует ждать окрика или удара, и был готов сразу же кинуться прочь, насколько хватит сил.

Человек повернулся к столику, приподнял крышку кастрюли и достал ещё два куска. Бродяга сделал несколько крохотных шажков, поглощённый теперь видом этого заветного сосуда – жёлтого, эмалированного, с чёрным длинным сколом на боку. А когда решил снова проверить, что делает мужчина, то увидел смотрящие прямо на себя янтарно-жёлтые глаза.

Однажды пёс видел похожие – в лесу, лет пять или шесть тому назад, когда среди дымящихся воронок наткнулся на убитого миной волка. В том странном и пугающем месте, где с деревьев содрало листву, хвою и ветки, всё пахло кровью и разогретым металлом. И ещё чем-то кисловатым, незнакомым, но заставлявшим шерсть на загривке подниматься дыбом.

Тогда рано утром над деревьями вдруг жутко засвистело и зашипело. Бродяга инстинктивно метнулся под упавший ствол, и по обнаружившемуся узкому лазу протиснулся в чью-то покинутую нору. Пёс уже знал похожие звуки, и всё время, пока шёл обстрел, он, свернувшись в тугой клубок, дрожал от ужаса, тоненько подвывая. Даже после того, как взрывы затихли, лохматый комок продолжал лежать в яме под дубом, зажмурившись и едва слышно поскуливая. Земля давным-давно перестала вздрагивать и осыпаться, прошли мимо и затихли где-то вдали человеческие голоса, и только когда в нору заглянула любопытная мышь, пёс решился выбраться наружу.

Волка он обнаружил почти сразу. Матёрый зверь со вспоротым осколком мины брюхом и оторванными задними лапами лежал на боку, невидящими глазами уставившись в вечереющее небо. Кровавый след на земле показывал, что волк почти сотню метров полз, пытаясь то ли найти укрытие, то ли добраться до ему одному ведомой цели. Он и умер так же – судорожно вытянувшись, упершись передними лапами в рыхлую лесную подстилку, в последнем рывке подтягивая ставшее непослушным тело.

Пёс немного постоял, настороженно принюхиваясь и разглядывая волка. Бродяга тогда тоже был голоден, но, обойдя тело по дуге он, не приближаясь, потрусил прочь. На облетевших листьях и среди сорванных неведомой бурей веток там и тут попадались большие пятна уже подсохшей крови, пахнувшие человеком, однако самих людей нигде не было видно. Только через полчаса и почти случайно пёс наткнулся на одного. Тело лежало в неглубоком овражке, поперёк мерно журчащего ручейка, и вниз по течению уходила чуть подкрашенная красным вода. Бродяга заворчал, обежал убитого стороной, как прежде волка, и направился вглубь леса, прочь от свистящего и шипящего неба.

А теперь то, прежнее, казалось, догнало его, приготовилось вцепиться в грязную свалявшуюся шерсть, и глаза убитого волка снова оказались неожиданно близко.

– Так… – сказал мужчина.

Пёс настороженно шевельнул ушами и на всякий случай чуть нагнул голову – ещё не угроза, но предупреждение. Однако человек у печи не замахнулся на собаку и даже не сделал попытки прогнать её. Вместо этого он, не спеша, сунул руку во внутренний карман расстёгнутой куртки, поверх которой был надет чёрный барашковый жилет. Вынул оттуда жестяной портсигар в пятнах окислов, открыл крышку, достал папиросу и, повернувшись к мангалу, извлёк из него обгорелую ветку с тлеющими на одном конце угольками. Прикурив, мужчина так же неспешно вернул ветку в мангал, а портсигар в карман.

Хлопнула дверь дома, выпустив наружу женщину.

– Папа, на первый две порции, – она осеклась, заметив стоящего возле веранды пса. Бродяга покосился на неё, потом снова взглянул на мужчину, и заметил, что брови того сошлись чуть ближе к переносице.

– Не вздумай, – предупредил он и шагнул вперёд. Пес приоткрыл пасть, демонстрируя зубы, однако человек снова обманул его ожидания. Увесистая металлическая кочерга осталась спокойно висеть на боковой стенке столика, а мужчина, сняв крышку, достал из кастрюли кусок мяса.

– Не надо бы тебе с солью и перцем… – вздохнул он и бросил угощение псу. Рычание погасло в горле бродяги, не успев толком оформиться. Перестав скалиться, он обнюхал мясо, ещё раз посмотрел на женщину и, видимо, решив рискнуть, схватил кусок. Жевал пёс торопливо, перекидывая угощение во рту то на одну сторону, то на другую, не присаживаясь и не ложась, готовый по-прежнему сорваться с места и бежать без оглядки.

– Бедняга, – сочувственно произнесла Мария, рассматривая свалявшуюся шерсть. Когда-то медно-золотистая, теперь она стала скорее грязно-ржавой, с плотными комками, в которых запутались колоски щетинника и колючки репейника. – Похож на породистого.

– Вряд ли, – с сомнением отозвался мужчина, доставая из кастрюли второй кусок. – Думаешь, породистый пёс выжил бы в лесу?

– Охотничий, – предположила женщина.

Бродяга и в самом деле смахивал на ретривера-«американца», но любому опытному собаководу разница бросилась бы в глаза. Шерсть у пса, хоть и соответствовавшая требованиям окраса, была короче и жёстче, морда – длиннее, голова – лобастее, а уж хвост и вовсе никак «не дотягивал» до стандартов: не слишком-то пушистый и сильно загибающийся вверх. Всё в Рыжем выдавало хоть от природы и красивого когда-то, но теперь сильно запущенного и бесприютного двортерьера.

– Может быть, нам его… – начала Мария, но пёс, подобрав второй кусок мяса, развернулся и затрусил обратно к недалёкой полосе елей. Люди проводили его взглядами, пока рыжеватое пятно не затерялось в тёмной хвое.