Алексей Котейко – Четыре года до Солнца (страница 7)

– Отец потерял ноги и правую руку. Получил от армии отличные биопротезы и теперь служит в первом кольце планетарной обороны Марса. Дед – да, дед везунчик, он вышел в отставку целым. Но только потому, что к началу войны был в слишком высоком чине, чтобы лично участвовать в сражениях. Его это временами грызёт, я знаю. Он считает, – француз понизил голос, – что нынешняя система обучения никуда не годится. Устарела. И поэтому мы в каждом выпуске теряем так много кадетов. Как-то раз я краем уха слышал их спор с отцом – дед был против того, чтобы Клод шёл в армию! Достаточно, мол, что Шарль погиб. А когда я сказал, что тоже собираюсь завербоваться, он три дня со мной не разговаривал.

– Я думал, у вас – династия, и уж кто-кто, но он-то должен это понимать! – О'Тул удивлённо посмотрел на Леона.

– Одно другому не мешает. Теперь дед засел за проект реформы Академии. У него осталось много полезных знакомств, и среди отставных, и среди действующего командного состава. Он упрямый. Как знать, может, мы с тобой в свою переподготовку уже будем учиться по предложенной дедом системе, – Арно подмигнул. – Ну а пока что – да здравствует карцерный паёк! – и француз, подтянувшись, ногами вперёд нырнул в свою капсулу. – Доброй ночи, рыжий! – донёсся его приглушенный голос из-за закрывающейся панели.

Гилфрид привык спать с открытым настежь окном, и ограниченное пространство капсулы поначалу показалось ему самым неподходящим местом для сна. Он поворочался: подложка и низ боковых стенок мягко пружинили, подстраиваясь под контуры тела, но не продавливаясь. Ирландец увидел над собой небольшой экран, активировал его и, опробовав наугад несколько иконок, отыскал настройки режимов температуры, влажности, запахов и звуков.

– Неплохо. Прямо-таки курорт, – пробормотал О'Тул, перебирая заложенные в систему варианты. Он выставил температуру чуть теплее той, что обычно была в их домашней системе – спать предстояло без одеяла – и такую же влажность, как дома. Отыскал среди имеющихся ароматов «Ночной сад», и как раз раздумывал над звуками, когда капсула вдруг тихо загудела, и Гилфрид почувствовал, как проваливается в глубокий спокойный сон.

* * *

Пробуждение было не резким, но полным. Собственно, О'Тул не имел привычки переставлять будильник и оттягивать вылезание из постели, однако он по достоинству оценил то, насколько плавно капсула вывела его из состояния сна. Ирландец откинул панель, и в эту секунду в казарме раздался уже знакомый писк. Кадеты торопливо вылезали и одевались, зная, что за шестым сигналом последует марш, а затем появление сержанта.

Действительно, Чесюнас возник на пороге, как и накануне – с последними звуками мелодии.

– Блок! Смирно! – сержант развернулся ко входу. – За мной – бегом!

Зарядка в целом напомнила Гилфриду обычные школьные уроки физкультуры. Они по периметру обежали свой «квартал», потом снова оказались у блока G и наступило время прыжков, приседаний, отжиманий и растяжек. То и дело мимо пробегали другие взводы – и среди них два или три раза мелькнули женские.

Наконец, трель свистка закончила упражнения, и Чесюнас распорядился:

– Пять минут на умывание. Кто не успел – остаётся без завтрака.

В душевой было шестьдесят кабинок с небольшими раковинами и шкафчиками над ними. На потолке и с двух сторон на стенках кабинки виднелись распылители. На шкафчиках уже были приклеены тонкие пластинки с именами новых кадетов.

– Мне кажется, я вонючий, как свинья, – пожаловался Юхан, принюхиваясь к рукаву своей футболки. Арно, занявший соседнюю кабинку и успевший достать из шкафчика электрическую зубную щётку, хмыкнул.

– Может, душ успею принять? – швед задумчиво посмотрел на распылители.

– Без толку, Уппсала, – невнятно отозвался француз: его рот был полон пены. – Они включатся вечером. Тогда и накупаешься.

– Дома я всегда шёл в душ по утрам, – вздохнул Линдхольм.

– Да-да. А потом на столе тебя ждали мамины гренки, – Арно уже плескал в лицо водой и отфыркивался над раковиной.

– Мама умерла, когда мне было пять, – тихо отозвался Юхан. Фырканье в соседней кабинке смолкло, и разом посерьёзневший голос Леона произнёс:

– Мне жаль.

– Да, – толстячок принялся чистить зубы. – Спасибо.

Гилфрид закончил умывание почти одновременно с Арно. Если не считать того, что душевая в казарме была рассчитана на шестьдесят человек, и собственно душ включался только по расписанию, в остальном кабинка была в точности такой же, как в любом доме на Марсе. О'Тул привычно нажал клавишу, вызывая поток тёплого воздуха, который быстро высушил лицо; затем закинул щётку в шкафчик и ещё одной клавишей запустил режим стерилизации. Дверца щёлкнула, зафиксированная герметичным замком, внутри шкафчика тихо загудела система очистки.

Они дождались Юхана и снова оказались перед входом в блок, где с безразличным видом прогуливался сержант Чесюнас. О'Тул с удовольствием отметил про себя, что их троица была далеко не последней: из здания всё выходили и выходили кадеты. Литовец, взглянув на часы, выждал остававшиеся секунды, коротко дунул в свисток и скомандовал:

– Блок! За мной – бегом!

* * *

Столовая напоминала фудкорт в обычном торговом центре, с той лишь разницей, что посетители не выбирали себе блюда, а получали на раздаче стандартный набор. По ту сторону прилавка стояли рядовые, за порядком следил приземистый, плотного сложения сержант с единственным серебряным шнуром на рукаве куртки. Песочный камуфляж персонала странно контрастировал с их белоснежными шапочками, фартуками и нарукавниками.

Гилфрид, как и остальные, взял из стопки у входа поднос. Жёсткая полимерная конструкция на высоких ножках имела несколько выемок – одну, поглубже для супов, другую, поменьше для вторых блюд, и еще пару совсем маленьких, видимо, для салатов или соусов. В углу было углубление-подстаканник.

– Карцерный паёк, – равнодушным тоном произнёс Арно и первый из рядовых на раздаче, внимательно окинув парня взглядом, вытащил из-под стойки стандартную армейскую фляжку. Затем добавил к ней две галеты, а на поднос О'Тула положил по куску белого и чёрного хлеба. Леон тут же вышел из строя и направился к ближайшему столику. Гилфрид проводил его сочувствующим взглядом.

– Не задерживай! – коротко бросил раздающий.

На следующей остановке к хлебу добавились яичница с беконом, на третьей капустный салат, на четвёртой – термостакан с кофе. Гилфрид присоединился к французу, а следом за столик уселся и Юхан.

– Может быть… – начал было швед, но Арно холодно посмотрел на него, и Линдхольм, смутившись, не закончил своего предложения.

– Спасибо, но нет. Думаете, если втихаря меня накормите – никто ничего не заметит? Заметят. И влепят мне настоящий карцер, а вам – по неделе вот такой диеты, – он с беззаботным видом приподнял одну из галет, откусил кусочек и, тщательно пережёвывая, заметил:

– Не всё так плохо.

Гилфрид, отправивший в рот немного яичницы с беконом, прожевав, кивнул:

– И правда, совсем неплохо. Ты говорил, будет хуже.

– Я вас специально пугал, – Леон усмехнулся. – Хотя есть тут свои минусы.

– Например?

– Называется: «ешь, что дают». Я вот терпеть не могу чечевицу. На дух не переношу, аж выворачивает. А тут хотя бы пару раз в неделю бывает чечевичная похлёбка.

– Мне, видимо, повезло, – улыбнулся Юхан. – Я ем всё.

– Повезло, – согласился Арно. – А я буду давиться. Ну или отдам тебе свою порцию.

– Постой, – нахмурился Гилфрид. – То есть поделиться порцией всё-таки можно?

– Порция и паёк – разные вещи, – наставительно заметил француз, поднимая наполовину сгрызенную галету. – Можно, конечно. Можно и просто сказать на раздаче, чтобы тебе не клали что-то, чего ты не хочешь. Твои калории – твоё дело. Послаблений всё равно не будет, на физподготовке семь потов сгонят, и единственное исключение – это нахождение в больничном крыле.

– Наверняка кто-нибудь, не выдержав, пробовал себя туда определить? – поинтересовался О'Тул, прихлёбывая кофе. Кофе был не очень крепким и совершенно без сахара.

– Конечно. Всегда есть какой-нибудь болван, который думает, что надурит систему. Только за самовредительство полагается не больничка, а неделя карцера. На первый раз. На второй – билет на выход.

– Ну а если человек физически не может? Просто не выдерживает? – Юхан с беспокойством смотрел на Арно. – У меня с физкультурой никогда не было особенно гладко.

– Так чего ты сюда подался? – поинтересовался француз.

– Так получилось, – насупился швед.

– Ах, получилось… Ну, тогда и с подготовкой всё получится. Хотя поначалу, наверное, будет тяжело. Но человек ведь ко всему привыкает. А сержанты, в конце концов, не звери. Они оценят, если ты будешь стараться. Не укладываешься в нормативы, но пыхтишь, тянешь лямку.

– А если я так и не уложусь? – Линдхольм с сомнением посмотрел на остатки яичницы и хлеба на своём подносе.

– Думаю, ты сам через месяц удивишься, какие возможности скрыты в твоём организме, – усмехнулся Арно, закидывая в рот остатки галеты.

* * *

– Нойшванштайн, – капитан шевельнул рукой с надетой на неё перчаткой-манипулятором, и картинка на экране изменилась. От одного светлого пятнышка к другому по чёрному полю пробежала пунктирная линия, затем второе пятнышко начало расти, приближаться, и, в конце концов, распалось на три шара – два жёлтых, покрупнее и поменьше, и совсем маленький красный. Большой жёлтый шар ещё увеличился, начал соскальзывать куда-то за край экрана, а перед ним выстроились в ряд несколько шариков помельче. Один из них пунктирная линия обежала по кругу несколько раз, затем картинка снова отдалилась, и три звезды начали свой танец в черноте космоса.