Алексей Корал – Пепел и сталь (страница 9)
– Клянусь молотом Торадина! – вырвалось у меня. Присмотревшись, я рассмеялся – горько и глупо. То, что я принял за движущуюся тень, было лишь ветвью старого вяза. Её изгибы, подсвеченные пламенем, рисовали на стене пародию на человеческую фигуру.
– Глупец… – прошептал я, потирая затылок. – Беседовать с деревом, как малый ребёнок с соломенным пугалом.
Вспомнив наказ старейшины: «Бери всё, что может послужить делу», я начал складывать в мешок находки из тайника. Монеты, тяжёлые и холодные, звенели, падая на дно. Одна из них выскользнула из пальцев и, упав у костра, повернулась ребром. В свете огня я разглядел символ – трезубец, вписанный в круг из звёзд. Точно такой же, как на амулете.
– Вот оно как, – пробормотал я, поднимая монету. – Хранители метили даже золото. Неудивительно, что их тени взбунтовались.
Свиток, туго свёрнутый, я уложил в сумку. Следом запихнул туда плащ хранителя, на всякий случай.
– Пора в путь, – буркнул я, вставая. – Места эти и впрямь пропитаны безумием.
Фенмарш, похоже, был спасён, но разум мой требовал покоя. Харнтон манил вдали, обещая тёплую постель и, если боги милуют, эль, что не пахнет болотной тиной.
Выбор дальнейшего пути читателями.
Харнтон: Тихая Гавань у Энтавы (20 ход)
Перейдя мост через Энтаву – широкий, с прогнившими досками, но всё ещё крепкий, – я ступил на берег, где раскинулся Харнтон. Река здесь текла неторопливо, её воды, прозрачные у берега и тёмные на глубине, огибали деревню, словно обнимая её. Дома, сложенные из серого камня и тёмного дерева, стояли вдали от воды, окружённые огородами и низкими изгородями. Дымок из труб вился в небо, а запах свежеиспечённого хлеба смешивался с ароматом скошенной травы.
Первыми встретили меня рыбаки. Их лодки, выдолбленные из дубов, что росли здесь ещё до первого камня Харнтона, покачивались у причала. Сети, словно паутина из серебра, сушились на шестах. Старики на берегу чинили вёсла, их голоса – хриплые, как скрип уключин, – перебрасывались шутками о щуках-оборотнях, что утаскивают глупцов на дно.
– Вчера Генрих клялся, что вытащил рыбину с лицом ребёнка…
– Да брось, это он с утра эль хлещет!
Дальше, у кромки полей, земледельцы метались меж золотых волн ячменя. Женщины в шляпах, похожих на грибы-поганки, выпалывали сорняки, а дети бежали вдоль межи, гремя трещотками. Вороны взмывали в небо, каркая что-то на своём языке – может, проклятия, а может, советы.
У входа в деревню плотник Рогар вытёсывал ножку для стола. Стружка, вздымалась и падала в траву, я поймал себя на мысли, что её завитки повторяют узоры на старых свитках из Горнстеда. Его мастерская пахла смолой и потом – запахом труда, который не стареет.
Внимания на меня никто не обращал, и я углубился в деревню, в поисках места для отдыха. На одном из зданий я увидел вывеску: Таверна «Тихая Пристань». С виду это низкое здание с толстыми стенами и дубовыми столами. Я где-то слышал про эту таверну, насколько я помню здесь подавали тушёного кролика с луком и эль, который варили из ячменя, собранного с местных полей.
В доме напротив живёт старейшина Харг. Дом старейшины трудно спутать с чем-то другим, двухэтажный, с резными ставнями, он стоял на холме, откуда открывался вид на всю деревню. Харг, седобородый и мудрый, разрешал споры о границах участков и следил, чтобы никто не ловил рыбу в запретных местах. Его я хорошо знаю, он довольно часто приходил ко мне в кузницу.
Я пошёл дальше по главной улице, где жители украшали дома гирляндами из осенних листьев и пучками пшеницы. На площади возводили деревянный помост – видимо, для музыкантов или сказителей. Дети бегали с раскрашенными шишками, крича что-то о «короле урожая», а из пекарни доносился сладкий запах пирогов с ягодами.
Внезапно в меня врезался мужчина – вихрь из рыжего бархата и зелёного сукна. Его шляпа с пером съехала набок, а в руках он сжимал кружевной мешочек, пустой, как обещания пьяницы.
– О-ой, простите, добрый человек! – залепетал он, поправляя шляпу и оглядываясь, будто за ним гнались. – Я… э-э-э… ищу подарок! Совсем растерялся. Прадеду сто лет исполняется, понимаете? Сто! А я… – он развёл руками, и мешочек захлопал, как крылья пойманной птицы, – я потерял фамильную брошь! Может, у вас есть что-нибудь… э-э-э… ценное? Красивое? Куплю, не пожалею серебра!
Я нахмурился. Ко мне часто обращались – за мечами, за смертью, за правдой. Но за безделушками?
Из толпы донёсся смешок. Лора, рыжеволосая девушка с корзиной яблок, покатилась со смеху:
– Опять ты, Эомер! В прошлом году ты медвежонка на ярмарке потерял!
– Молчи, Лора! – Эомер покраснел, как маков цвет.
– А когда у вас праздник? – спросил я, отмечая, как тень Эомера дёргается, будто пытаясь убежать.
– Уже завтра празник начнётся, – он понизил голос, вдруг став серьёзным. – Вечером… Ты… э-э-э… поможешь?
– Хорошо, я решу твою проблему. Где мне тебя искать?
– В «Тихой Пристани». После заката. – он схватил мою руку, и его пальцы были холодны, как речной камень. – Ты меня очень выручишь… А здесь ничего путного не найти, один хлам…
– Сам ты хлам! – крикнула Лора, бросив яблоко ему вслед. Оно покатилось по мостовой, оставляя за собой след, похожий на змею.
Я наблюдал, как Эомер исчезает в толпе, его рыжий плащ мелькал, как язык пламени.
Центральная площадь встретила меня тенью «Говорящего Дуба» – исполина, чьи корни, словно пальцы древнего великана, впились в землю так глубоко, что, говорят, достигли подземных рек. Его ветви, покрытые листьями с серебристой изнанкой, шелестели на ветру, пересказывая секреты, которые слышали за три века. Сегодня под ним сидели женщины, пряча лица от солнца под платками.
Борн, местный кузнец, стоял у наковальни, застыв в позе человека, который забыл, зачем взял молот. Его мастерская – лачуга с покосившейся крышей – пахла ржавчиной и пеплом. Он ковал подковы, кривые, как судьбы, и гвозди, которые гнулись от первого удара. Когда-то он пытался выковать меч – клинок вышел похожим на зубчатый серп, и дети дразнили его «Борн-Жнец». Теперь он лишь хмурился, слыша это, и бил по железу сильнее, будто выбивая из него ответы.
Женщины под дубом перешёптывались, перебирая шерсть для пряжи. Их голоса донеслись до меня:
– Слыхала? Горнстед сожгли… Говорят, орки пришли…
– Да ну, – ответила вторая. – Харг говорит, что это слухи. Энтава нас защитит.
Старейшина Харг, завидев незнакомца, вышел на крыльцо, опираясь на посох с набалдашником в виде рыбы. Его голос, глухой, но твёрдый, разнёсся по площади:
– Талион! Если ты с миром, в «Тихой Пристани» нальют тебе эля. Если с бедой – говори сразу.
Я кивнул старейшине, сжимая в кармане монету с трезубцем. Слухи о Горнстеде уже долетели сюда, но Харнтон упрямо верил, что его берега останутся нетронутыми. И, глядя на женщин, ткущих пряжу у порогов, на рыбаков, спорящих об улове, я почти поверил сам.
Почти.
Выбор дальнейшего пути читателями.
В доме старейшины (21 ход)
Тени цеплялись за резной набалдашник трости, когда я поднимался к крыльцу. Рыба с янтарными глазами следила за мной – два огонька во тьме, слишком живые для деревянной резьбы. Харг стоял неподвижно, пальцы сухих рук сжимали древко посоха так, будто держали не трость, а клинок.
– Рад вас видеть, старейшина, – начал я, стараясь скрыть тревогу в голосе. – Я к вам с плохими вестями. Можем ли мы уединиться и поговорить в тишине?
Харг посмотрел на меня своими мутными, но проницательными глазами, словно взвешивая мои слова.
– Конечно, мальчик мой, проходи, – сказал он, отступая в сторону и открывая передо мной дверь.
В зале пахло сушёным чабрецом и старыми книгами – запах веков, запертых в деревянных стенах. Харг наполнял глиняные чашки отваром, медленно, словно отмеряя время до неизбежного. Его тень на стене изгибалась странно – слишком крупная для сухонького старика, с пальцами, похожими на когти.
Я молчал, глядя на пар, поднимающийся из чашки. Стоит ли рассказывать всё, как есть? Или оставить часть правды в тени?
– Говори, Талион, – мягко произнёс Харг, усаживаясь на стул. – Я вижу, что тебя что-то гложет.
Я начал рассказ. Сначала о Горнстеде – о том, как орки превратили его в пепел, о запахе гари и криках, которые до сих пор звучат в моих снах. Потом о Фенмарше, о тенях, что шептали в руинах, о шкатулке, которая оказалась Оком Ангмара. Я говорил о хранителях, о том, как их тени восстали против них, и о том, как я разрушил Око.
Но о Мире я умолчал. Не потому, что не доверял Харгу, а потому, что чувствовал – её тайна должна остаться между нами. Я лишь упомянул, что целительница из Фенмарша помогла мне советом, подчеркнув её острый ум и знания.
– …И когда я разбил артефакт, они рассыпались в прах. – Рука сама потянулась к мешку с трофеями. Монеты с трезубцами зазвенели, вываливаясь на стол.
– Рад, что ты жив, мальчик, – произнёл Харг, отодвигая в сторону монету с трезубцем. Его пальцы дрогнули едва заметно, когда он коснулся холодного металла. – Но зачем нести эту… древность в мой дом?
Я отпил глоток, давая себе время. Чай горчил полынью – старик явно добавил успокаивающих трав.