Алексей Корал – Пепел и сталь (страница 10)
– Потому что верю: вы знаете больше, чем кажется. – Аккуратно положил на стол кольцо хранителя. Чёрный камень в оправе пульсировал тусклым светом, будто в такт нашему дыханию.
Харг встал, подошёл к окну. Его тень, удлинённая светом, легла на артефакты, и на мгновение трезубец на монете замерцал ярче.
– Целительница из Фенмарша… – он говорил в стекло, будто обращаясь к кому-то за пределами комнаты. – Говоришь, она помогла советом?
– Без её знаний я бы не нашёл слабых мест в ритуале. – Правда, вырвавшаяся полунамёком.
Старик обернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то острое – сталь под вуалью старческой рассеянности.
– Странно… – Он потянулся к полке с сушёными травами, будто проверяя их сохранность. – Мира всегда держалась особняком. Умная женщина, да. Но ум – опасный инструмент. Особенно когда прячется за чужими спинами.
Ледяная тишина повисла между нами. Где-то за дверью скрипнула половица – может, кошка, а может, не только.
– Орки – угроза простая, как топор, – Харг вернулся к столу, его голос стал тише, будто мы обсуждали урожай. – Выставлю дозоры у брода. А ты… – Он толкнул мешочек с артефактами ко мне. – Отвези это Веорнхольм.
– Почему туда? – Я нарочито медленно перевязывал шнур на мешке.
– Там живёт коллекционер редкостей. – Старик потрогал янтарный глаз рыбы на своём посохе. – Изучает… необычные явления. – Пауза. Взгляд тяжёлый, будто придавливающий к стулу. – Но будь осторожен с его вопросами.
Он встал, словно решив оборвать разговор. У камина взял кочергу, поправил угли – обыденный жест, но слишком театральный для него.
– А твоя целительница… – Голос из-за спины, намеренно бесстрастный. – Спроси её, когда вернёшься, почему в её доме нет зеркал.
Я замер, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Его последние слова растворились в скрипе половиц:
– И передай Мире, что старые грехи… имеют обыкновение настигать.
Кузница Борна встретила меня запахом ржавчины и старого пепла. Воздух был густым, как будто даже пламя в горне устало от лет бездействия. Борн стоял у наковальни, его молот опускался на подкову с такой неохотой, словно металл сопротивлялся каждому удару. Подкова уже изогнулась, как змея, попавшая в капкан.
– Привет, старый пройдоха, – сказал я, переступая порог. – Как дела?
Борн обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то – не радость, а скорее облегчение, будто я прервал немой диалог с чем-то невидимым.
– О, Талион! – Он широко улыбнулся, но улыбка была кривой, как его подкова. – Надоело заниматься своей дребеденью? Решил вкусить настоящей работы?
– Горнстед сожгли орки, – ответил я, опуская сумку на верстак. – У меня больше нет дома. Но я к тебе по другому делу. Могу я воспользоваться твоей кузницей? У меня остался только молот, а я обещал помочь Эомеру.
Борн замер, его рука с молотом зависла в воздухе.
– Эомер? – Он закатил глаза, будто вспоминая что-то неприятное. – Каждый год этот растяпа что-нибудь теряет! В прошлом году – медведя. Представляешь? Медведя!
Молот выскользнул из его рук и с грохотом ударился о стену. Борн даже не вздрогнул, словно это было обычным делом.
– Значит, ты его знаешь, – сказал я, поднимая молот и возвращая его хозяину. – Кто его прадед? Я обещал выковать брошь взамен потерянной.
Борн вздохнул, потирая ладонью щёку.
– Его прадед… – Он задумался, будто подбирая слова.
– Король урожая. Все его так зовут. В сотню лет он всё ещё работает на полях, и его урожаи – самые богатые в округе. Никто не знает, как он это делает. Говорит, что просто любит свою работу.
– Король урожая, – повторил я, вспоминая вывеску на площади. – Значит, это про него.
– Да, Талион, его обожают все. – Борн усмехнулся, но в его глазах не было радости. – Думаешь выковать брошь в форме поля ржи?
– Не совсем, – ответил я, раздувая горн. – Но твоя мысль толкает меня вперёд.
Борн кивнул, его взгляд скользнул к окну, где ветви вяза скреблись по ставням.
– Бери всё, что нужно, – сказал он, отходя к двери. – Мне пора немного отдохнуть. Всю ночь не спал – мерещилось, что тень за мной следит. Сущий ужас. Только под утро понял, что это вяз за окном так отбрасывал тень под светом луны.
Я кивнул, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
– Я тебя прекрасно понимаю, – сказал я, опуская раскалённый металл на наковальню. – Сам чуть не обделался… Но это не сейчас. Пора за работу.
Борн засмеялся, но смех его звучал глухо, как эхо из колодца.
– Удачи, старый друг. – Он вышел, оставив дверь приоткрытой.
Я ударил молотом по металлу, и звон разнёсся по кузнице.
«Король урожая», – подумал я, разглядывая в серебре отражение.
К вечеру брошь была готова. Не просто украшение – сплетение серебряных колосьев, чьи изгибы напоминали то ли змеиные кольца, то ли древние руны. Она лежала на ладони холодным грузом, словно впитала в себя тяжесть вопросов, на которые я не находил ответов.
Таверна «Тихая Пристань» встретила меня гулом голосов и запахом подгоревшего жира. Эомер сидел в углу, его рыжий плащ сливался с отсветами огня в камине. Когда я положил брошь на стол, он замер, будто перед ним лежала не безделушка, а отрубленная голова врага.
– Ты сделал это… – прошептал он, не сводя глаз с металла. – Я не верил, что кто-то…
– Пей, – перебил я, отодвигая кружку эля. Усталость обволакивала сознание, как паутина, но его вопрос пробился сквозь неё, острый и неудобный:
– Зачем? – Эомер впился в меня взглядом, словно пытаясь прочесть тайные знаки на моём лице. – Я мог обмануть. Или подставить. Почему ты?..
Пламя в камине дёрнулось, отбрасывая на стену наши тени – его, сгорбленную, мою, сжатую в кулак.
– Помощь – это не сделка, – сказал я, вращая кружку в руках. – Ты спрашиваешь, будто добро нужно взвешивать на весах.
– Но люди так и делают! – Он ударил кулаком по столу, брошь подпрыгнула, сверкнув. – Одни помогают за монеты, другие – из страха. Ты… ты словно выковал это из воздуха.
Я откинулся на спинку скамьи, вспоминая Горнстед. Пепел на ветру. Крики, которые не смолкали даже во сне.
– Знаешь, что страшнее зла? – спросил я, глядя, как его тень на стене медленно шевелит губами. – Добро, которое требует отчёта. Эти вот… – я махнул рукой в сторону шумного зала, – они готовы помочь, но только если им назовут причину. «Ты мне друг?», «А что я получу?», «А вдруг ты враг?». Как будто добро – это меч, который можно воткнуть в ножны после боя.
Эомер замер, его пальцы сжали брошь так, что побелели костяшки.
– А ты не боишься ошибиться? – Голос его дрогнул. – Вдруг я использую твою помощь, чтобы…
– Тогда это будет мой выбор, – перебил я. – А твой – твой.
Тишина повисла между нами, густая, как дым. Где-то за спиной упала кружка, чей-то хохот взметнулся к потолку.
– Люди, которые ищут причины для отказа, – продолжал я, – они как раз те, кто хочет помочь. Но боятся. Боятся, что их добро обернётся клинком в спину. И потому бесконечно ждут «правильного момента», «верного знака»… – Я ткнул пальцем в брошь. – А жизнь – не кузня. Здесь нет идеально ровных заготовок.
– Значит, ты просто… молот? Бьёшь, не думая?
– Нет. – Я встал, отбрасывая тень, которая накрыла его целиком. – Я просто помню, каково это – остаться в пепле. Без чьей-либо помощи.
Поднимаясь в комнату, я услышал, как он шепчет броши что-то, будто заклинание. А может, извинение.
Наверху, глядя в потрескавшееся зеркало, я поймал себя на мысли: а что, если добро – это не свет, а тень? Та, что всегда с нами, даже когда мы её не замечаем. И лишь в моменты, подобные этому, она обретает форму – серебряную брошь, протянутую руку, тихий разговор в дымной таверне…
Я лёг на кровать и закрыл глаза…
Определяемся с прокачкой героя.
Выбор дальнейшего пути читателями.
Утро в Харнтоне (22 ход)
Утро ворвалось в окна ярким светом, будто пытаясь выжечь из меня остатки ночных сомнений. Я спустился вниз, где Эомер уже восседал за столом. Его рука взметнулась в приветствии. Я кивнул, но сел напротив. Он заказал еды – гору, грубую и щедрую, как сама земля этих мест. Яичница, мясо, пропитанное дымом костра… Аромат хлеба, ещё тёплого, врезался в сознание, напоминая, что жизнь – это не только тени и клинки. Желудок заурчал, будто пробуждаясь от долгого сна. Я ел жадно, почти зверино, пока насыщение не разлилось тягучей тяжестью под рёбрами.
Потом я потянулся к рюкзаку – проверить припасы. Старая привычка: открыл, вдохнул, и чуть не скривился. Запах. Тот самый – сладковато-кислый, как дыхание заброшенного погреба. Хлеб, завёрнутый ещё неделю назад, покрылся сизым пушком. Мясо, аккуратно упакованное в вощёную бумагу, превратилось в склизкую массу. Время. Оно не враг – просто равнодушный свидетель. Я вытряхнул испорченное в ведро у стойки, даже не глядя.