Алексей Константинов – Белый налив (страница 3)

— Живой, братишка! — орал Витька. — А мы думали, тебя китайцы съели!

Пили водку на кухне. Витька рассказывал, как на заводе, как женился, как Димку Рыжего посадили за кражу.

А Савва молчал и смотрел на Витькину жену, Ленку. Она резала колбасу, беременная, живот торчком. И Савва вдруг подумал: я это уже видел. Не Ленку. Другую. Свою.

Но свою он ещё не встретил.

Он устроился на фабрику. Мотал катушки. Монотонная работа. Нитка бежит, бежит, бежит. Хорошо. Мозг отдыхает.

А через год он встретил Анастасию. В парке. Она кормила голубей батоном. Крошила и смеялась, когда они дрались. У неё были тёмные глаза и очень красивый голос. Настоящий.

Он подошёл. Сердце — тук-тук. Язык не прилип.

— Не боитесь, что на голову нагадят? — сказал он. Глупость.

Она повернулась. Посмотрела. И сказала:

— Боюсь. Но они же голодные.

И улыбнулась.

И он понял: вот оно. То, что он видел в «трейлере». Только там не было запаха батона и её духов. А тут — было.

Значит, он успел. Матрас подстелил.

И началось другое кино. Про любовь.

Но плёнка с помехами уже была заряжена. Он просто ещё не знал.

Анастасии он рассказал свой сон, который его напугал в 14 лет. Они лежали у неё на съёмной, на Промзоне. За окном — завод гудел. Он курил в форточку, стряхивал пепел в банку из-под кильки.

— Представляешь, Насть, — сказал он. — Мне вот такое снилось. Что я ничего не чувствую. Вообще.

Она лежала, простынёй прикрылась до подбородка, смотрела на него. Глаза у неё были — тёмные, глубокие.

— Страшно, — сказала она. И погладила его по спине. Лопатки у него торчали, как крылья у ощипанного воробья. — Не дай Бог так.

Он потушил сигарету, лёг к ней. Обнял. Кожа у неё была горячая, живая. Пахла её духами — «Красная Москва», мать такие любила.

— Не будет, — сказал он. — Это ж сон.

Она кивнула. Помолчала. Потом сказала в потолок:

— А я в детстве тонула. На речке. Брат спас. Помню, как вода в лёгких. И тишина. Тоже ничего не чувствуешь. Только темно и тихо.

Он прижал её крепче.

— Ну вот, — сказал. — Значит, мы с тобой оба оттуда вернулись.

Она засмеялась тихо.

— Дурак ты, Савелий.

А он подумал: нет. Не дурак. Просто он тогда, в том сне, уже умер один раз. Примерил. И ему не понравилось.

Он не знал, что сон тот — это предупреждение о том, что с ним станет.

Через много лет всё будет. И снег, и гора, и вата в ушах. И он будет падать в сугроб и не чувствовать. Только это будет не сон.

Но об этом — позже.

Пока он был живой. Пока он чувствовал. Пока он курил в форточку, а рядом лежала женщина, которая его любила.

И этого было достаточно.

---

ПАРАНОЙЯ

Глава 4

Первый раз он понял, что за ним следят, в метро.

2001-й. Он уже год как с Анастасией. Работа — фабрика, катушки, нитка бежит. Вечером — к ней на съёмную. Она снимала комнату у бабушки на «Автозаводской». Обои в цветочек, тараканы, но своя.

Он ехал с работы. Вагон качало. Напротив сидел мужик в кожанке. Обычный. Лысина, газета «Спорт-экспресс». Савва смотрел на схему метро над дверями. А мужик — на него. Не читал. Смотрел.

Савва отвёл глаза. Посчитал до десяти. Глянул — смотрит.

Показалось.

На «Павелецкой» мужик не вышел. Савва вышел. Пошёл по переходу. Эскалатор. И спиной чует — идёт. Не оборачивался. Нельзя. Если обернёшься — они поймут, что ты понял.

Он вышел на улицу. Дождь. У ларька купил «Яву». Закурил. И быстро глянул назад.

Никого.

Только бабушка с тележкой и пацан с плеером.

Сердце стучало: дурак, накрутил.

Дома Анастасия жарила картошку. Пахло луком, уютом.

— Чё ты мокрый? — спросила она. — Дождь же кончился час назад.

Он не заметил. Шёл и не заметил.

— Задумался, — сказал он.

Потом стало хуже.

Телефон. Рабочий, дисковый, чёрный. Он говорил с Настей:

— Зай, я задержусь, у нас заказ горит.

И тишина в трубке. Не гудки. Тишина. Живая. Как будто кто-то третий снял трубку на параллельном и дышит.

Он шепотом:

— Алло?

Щелчок.

Настя: — Сава? Ты чего? Алло?

— Ничего. Связь барахлит.

Он положил трубку. Посмотрел на неё. Чёрная, пластмассовая. Внутри — провода, микрофон. Оператор на АТС может. Захочет — послушает. Про что он с Настей в постели говорит. Про то, как она стонет. Про слово «люблю».

Ему стало мерзко. Как будто в замочную скважину подглядывают.

Он стал говорить короче. «Да. Нет. Буду. Целую». И трубку клал первым.

Сотовый появился в 2003-м. «Сименс А50», с антенной. Счастье. Настя пищала от восторга, когда он ей эсэмэс прислал: Скучаю.

А он ночью лежал и думал. Сим-карта. Паспортные данные. Номер IMEI. Всё у оператора. Захочет майор какой-нибудь — распечатку сделает. Кому звонил, сколько говорил, где находился. Базовая станция всё пишет.

Он представлял: сидит майор, пьёт чай, и читает: 19:43, абонент Савельев С.В., звонок на номер..., длительность 14 минут 22 секунды. Разговор: «Зай, я купил твои прокладки…»