Алексей Константинов – Белый налив (страница 2)

Летит вниз. Ветер в лицо — ножом. Шапка на глаза сползает. Трамлин — доска, присыпанная снегом. Подпрыгнул. Мир перевернулся. Небо, снег, небо. Упал. Мордой в сугроб. Должен был хлебнуть снега, закашляться, засмеяться. А он — ничего.

Лежит. Снег на ресницах. А холода нет. И ветра нет. И удара не было. Будто он смотрит кино про себя. Видит: вот пацан, Савва, в синей куртке, катается. А он — не пацан. Он — в зале. Зритель.

Он во сне потрогал снег. Пальцы провалились. А кожа не чувствует. Ни мокрого, ни холодного. Как будто пальцы — чужие, резиновые. Он заорал: «А-а-а!» И не услышал. Звук был, но как через вату, из-под воды.

Проснулся он от собственного крика. Сел на кровати. Сердце — как бешеное. Потный весь, майка хоть выжимай. А за окном — июль, тополя пух гоняют.

Он выскочил на балкон. Вдохнул. И воздух — вот он. Горячий, с пылью, с бензином от дороги, с запахом жареной картошки от соседей. Он ущипнул себя за руку. Больно! Он засмеялся. Господи, как хорошо, что это сон. Как хорошо чувствовать.

Он потом неделю ходил и всё трогал. Стену в подъезде — шершавая. Перила — краска облупилась, заноза. Воду из-под крана — ледяная, аж зубы ломит. Жил.

После девятого его вызвал директор.

— Савельев, тебе в десятый нельзя. Не потянешь. Давай в ПТУ, а? На слесаря. Хорошая профессия, всегда с куском хлеба.

Мать плакала дома. Отец сказал: «И правильно. Хватит штаны просиживать».

В ПТУ было весело. Там никто не спрашивал про The table. Там были станки, мазута, и мастер Петрович, который на первом занятии сказал: «Запомните, салаги. Деталь любит ласку и смазку. Как баба». Все заржали. Савва тоже.

Выпивал он редко. Первый раз — на день рождения Витьки. Налили стакан «Агдама». Он выпил залпом, как воду. Через пять минут мир стал мягким и добрым. Он смеялся, обнимал всех, признавался Димке Рыжему в любви и уважении. А потом его рвало в кустах сирени за общежитием. Витька держал ему голову и приговаривал: «Ничо, Савва, все так начинают». Больше он так не напивался. До поры.

С девушками было сложно. Он хотел, конечно. Но подойти, заговорить — язык приклеивался, как на английском. Стоял, краснел, мычал. Девчонки смотрели, хихикали и уходили к тем, кто не мычал. А он шёл домой, брал гитару, трехаккордную, и бренчал: «Звезда по имени Солнце…»

Стихи он тоже писал. В тетрадку в 48 листов. Про осень, про Наташу, про то, как «душа болит». Показывал только Димке. Димка читал, чесал рыжий затылок и говорил: «Нормально, Савва. Бабам такое нравится. Ты им читай, они и дадут».

Савва не читал. Стеснялся.

Три года пролетели. На выпускном они пили портвейн «777» на крыше общаги и орали «Перемен» Цоя. Савва думал, что вот она, жизнь. Дальше будет только лучше.

Бога в его жизни не было. Был Ленин в учебнике, был Гагарин на портрете, был Цой на кассете.

---

СЛУЧАЙ В АРМИИ

Глава 3

В армию Савва попросился сам. Надоело. ПТУ закончил, на заводе покрутил гайки полгода — тоска. Масло, мат, Петрович с его «деталь любит ласку». Каждый день одинаковый, как бракованная шестерёнка. Хотелось, чтобы — бах! — и всё другое. Кино.

В военкомате спросил:

— А куда можно, чтоб подальше?

Майор с красным лицом хмыкнул:

— Дальше всех — погранцы, сынок. Тайга, Китай. Романтика.

— Годен, — сказал Савва.

Романтика закончилась через неделю в учебке под Хабаровском. Подъём в пять, отбой в десять, а между ними — «упал-отжался» и сапоги, которые жрут ноги. Портянки он мотать научился на третий день. На пятый — понял, что деды не люди. Деды — это стихия. Как мороз.

Минус тридцать. Плац. Они стоят, духи, в тонких шинелях. А сержант Кравцов, дед, ходит перед строем в бушлате и варежках.

— Что, салабоны, холодно? Родину любить надо горячо! Ложись!

И они падали в снег. Снег набивался за шиворот, таял, тёк по спине. Вставали — пар от них, как от лошадей.

Савва терпел. Думал: два года — не жизнь. Переживу.

Письма писал матери раз в месяц. Короткие: «Жив-здоров, кормят хорошо, не скучайте». Врал про «кормят». Перловка с комками и хлеб, который можно было отжимать. Масло давали по праздникам — кусок с ноготь мизинца.

А хотелось написать кому-то ещё. Девушке. Но девушки не было. Всем пацанам приходили письма с надушенными конвертами, с «жду, целую». А ему — тишина.

Он тогда не знал Анастасию. Она жила в его же городе, ходила в тот же парк, покупала хлеб в том же магазине. Может, они стояли в одной очереди за молоком. Но он писал в пустоту.

«Здравствуй, незнакомая. Если ты есть. Я — Савва. Я сейчас очень далеко. Тут сопки и очень много снега. Я охраняю сон Родины. Смешно, да? А мне не смешно. Мне тут одиноко. Если ты это читаешь — ответь. Хоть что-нибудь».

Письма он не отправлял. Складывал в тумбочку, под устав. Потом сжёг перед дембелем. Пепел был чёрный и лёгкий. Как всё несбывшееся.

Случай произошёл за три месяца до приказа. Лето. Жарилка такая, что берцы к плацу прилипали. Они курили за курилкой — железная бочка с песком. Он, Димон из Твери и Слон, здоровый татарин. Травили байки.

Слон рассказывал, как дембельнётся и откроет шашлычку в Казани.

— Бабки лопатой грести буду, пацаны. Приезжайте, накормлю от пуза.

Савва смеялся, щурился на солнце. И вдруг — щёлк.

Как будто кто-то выключил звук в телевизоре.

Небо осталось. Сопки остались. Слон открыл рот — и тишина. Димон затянулся — дыма не видно.

Перед глазами — не темно. Сумерки. Как будто на мир надели закопчённое стекло. Всё чёткое, резкое, но — не настоящее. Декорация.

Слон машет рукой у него перед лицом:

— …эй, Сава, ты чё завис?

Он слышит. Но с опозданием. И звук — плоский, как из старого радиоприёмника.

Запах исчез. Пропала вонь курева, пота, солярки от БТРов, которые стояли рядом. Пропал вкус слюны во рту.

Он потрогал своё лицо. Кожа есть. А ощущения, что это его кожа — нет. Будто в перчатке. Будто он — оператор, а тело — экскаватор. Рычаги двигаешь, а ковш где-то там, далеко.

В голове — шум. Не звон. Шум, как пустая частота на радио. Ш-ш-ш-ш… И сквозь него — чёткое, ледяное чувство: зло рядом. Не деды, не офицеры. Другое. Смотрит.

Это длилось секунд двадцать. Потом — щёлк. Звук включился.

— …так я говорю, приезжайте! — орал Слон. — Сава, ты чё, солнечный удар?

Солнце било в макушку. Савва моргнул. Мир — снова цветной, громкий, вонючий.

— Нормально, — сказал он. Голос свой не узнал. Сиплый. — Задумался.

Он никому не рассказал. Пацаны бы подняли на смех. «Душарой назвали бы». Или, хуже, — сдали бы в санчасть. А там — комиссуют. А он хотел дослужить. До конца. Сам не знал, зачем.

После этого началось.

Чистит он картошку в наряде по кухне. Нож скребёт, кожура вьётся. И вдруг мысль: я не здесь. Он видит свои руки, нож, чан с водой. А сам — как будто сидит в кинотеатре на последнем ряду. И смотрит фильм «Солдат Савелий чистит картошку». Скучно. Зевнуть хочется.

Или идёт в караул. Ночь, звёзды — с кулак. Тишина такая, что в ушах пищит. И он думает: я уже это видел. Не в жизни. Во сне. Или в башке. Вот сейчас из-за той сопки собака выбежит. И точно — шавка бездомная, хромая, выбегает. Он знал.

Но концовка не совпадала. Во сне собака лаяла и убегала. А тут подошла, села и смотрит. Он достал из кармана сухарь, бросил. Она понюхала и не стала.

Он тогда понял: будущее показывают кусками. Как трейлер. И если в трейлере герой падает с крыши — не факт, что в фильме он разобьётся. Можно успеть подбежать. Матрас подстелить.

Он стал верить в эти «трейлеры». Если видел плохой — напрягался, осторожничал. На стрельбах не лез первым. В самоволку не ходил. И доживал.

Время тоже чудило. Надо было стоять на тумбочке два часа. Зимой, в караулке. Все часы — вечность. А у него — раз, и смена. Деды злились: «Ты чё, Сава, спишь стоя?» А он не спал. У него просто два часа спрессовались в десять минут. А бывало наоборот. Пять минут до отбоя тянулись, как резина. Он смотрел на секундную стрелку — а она будто приклеилась.

Дембель пришёл в октябре. Слякоть, грязь по колено. Он ехал домой в плацкарте, в дембельской форме с аксельбантами, которые ночью пришил. На груди — значки. «Гвардия», «Отличник СА». Пустые железки.

В Москве пересадка на электричку. Он вышел на вокзал. Народ, шум, бабушки с пирожками: «Горячие, сынок!» И он встал посреди зала, закрыл глаза. Слушал. Нюхал. Гул, гарь, пирожки с ливером, пот, духи «Шанель №5» от какой-то тётки.

Живое. Всё живое. И он — живой.

Он доехал до своего города. Пошёл не домой. Пошёл к Витьке.

Витька открыл, обросший, в трико с пузырями. Обнялись.