Алексей Конаков – Табия тридцать два (страница 43)

– Но если культура так успешно защищает сама себя, то для чего нужны спецхраны, разрешения, реестры материалов, подлежащих изъятию из общего доступа?

– Увы, Кирилл, культура не всесильна. Опять сошлюсь на собственный пример: ведь я, несмотря ни на что, смог отменить русскую литературу. Зная это, мы и установили четыре постулата, призванные уберечь шахматы от судьбы, постигшей изящную словесность. О, теперь-то все согласны с тем, что шахматы изменили Россию к лучшему, хотя поначалу нам оказывалось сильное сопротивление. Сейчас возникла другая проблема: некоторые пылкие интеллектуалы полагают, что постулаты чересчур консервативны. Мол, требование вести исследования аккуратно, чтобы не навредить нашей молодой культуре, мешает полету мыслей и лишает исследователей интеллектуального удовольствия. Что ж, на это мне остается только повторить слова Ботвинника: «Я никогда не занимался шахматами ради удовольствия». Речь идет вовсе не об удовлетворении нашего любопытства, не о приросте чистого теоретического знания, не о поиске лучших ходов в конкретных позициях. Речь о стабильности огромной страны, о благосостоянии государства, о спокойной жизни десятков миллионов людей. Шахматы умиряют темные страсти нашего народа, шахматы не дают нации скатиться в ресентимент, шахматы спасают от империализма и от новых войн. Шахматы – это sine qua non[69] России! И потому мы должны оберегать шахматную культуру, Кирилл. А как это сделать? Я цитировал Ботвинника, но на самом деле Ботвинник сегодня уже и не воспринимается как шахматист, это слишком мелко; он, скорее, Бог плодородия, и Охранитель стад, и Отец народов. Для практической политики важны другие фигуры: Арон Нимцович, Тигран Петросян, Анатолий Карпов. Нимцович, написавший в «Моей системе», что «сущность позиционной игры заключается в энергично и планомерно проводимой профилактике», создал величайшую теорию шахмат. Петросян показал, как применять эту парадоксальную теорию на практике. Карпов же довел «профилактику» до совершенства, до немыслимой виртуозности: тихие ходы, игра на удушение, пресечение в зародыше любой опасной активности соперника (есть партии, в которых Карпов получал абсолютно выигранную позицию, даже не переходя на чужую половину доски). Вот три наших титана. Конечно, и у Каспарова была занятная идея «продвинутой профилактики» (то есть профилактики угроз, которые еще не появились), но все-таки главные достижения Гарри Кимовича связаны с разыгрыванием дебюта и с мастерством матовой атаки.

– Значит, Дмитрий Александрович, ваши четыре постулата – это своего рода перенос шахматного принципа «профилактики» в область государственного управления?

– Именно так. Вам, наверное, известно, что отцы-основатели Соединенных Штатов Америки вдохновлялись трудами Полибия, а создатели Республики Бразилия – работами Огюста Конта. Переучрежденная Россия устроена согласно книгам Арона Нимцовича.

Речь Д. А. У. была торжественной, но Кирилл почувствовал лишь отвращение.

– Что ж, – саркастически усмехнулся он, – у вас хорошо получилось.

– К сожалению, не хорошо, – возразил Уляшов, вновь погрустнев. – И это моя вина. Теперь я вижу, что четырех постулатов недостаточно, требуется еще и пятый.

– Пятый?!

– Увы, полвека назад я беспокоился только о том, что некоторые люди – слишком увлеченные, или слишком авантюрные, или склонные к ревизионизму – могут представлять опасность для молодой шахматной культуры России. Но я совершенно не подумал тогда, что сама эта культура, охраняющая свой гомеостаз, может представлять опасность для людей. Нужно было сделать какое-то предупреждение, знаете, как на электрических щитках пишут: «Не влезай, убьет!» И культура ведь тоже убьет! О, культура способна уничтожить любого, кто, привлеченный ее тайнами, неосторожно полезет внутрь.

– Броткин?

– Что, простите?

– Вы имеете в виду Броткина? Его же убила культура.

Дмитрий Александрович посмотрел на собеседника с явным удивлением.

– Нет, дорогой мой Кирилл. Я имею в виду вас.

Кирилл молчал, опять ничего не понимая.

(Что значит: «Я имею в виду вас?» Ведь Уляшов говорил, что все произошедшее – череда случайностей, что не существует никаких планов и заговоров, что против Кирилла никто ничего не замышлял, что беспокоиться поэтому совершенно не о чем. Впрочем, здесь была одна странность. Пусть Броткина завалило книгами, пусть Капитолина Изосифовна не прошла медосмотр, пусть библиотечные карточки вырвал случайный читатель; пусть это не имеет никакого отношения к Кириллу – но сам-то Дмитрий Александрович почему оказался в спецхране ЦДШ сегодняшним вечером? Не мимо же он проходил и решил вдруг спуститься? Их встреча была предусмотрена! Д. А. У. явно планировал какую-то игру.)

И, словно бы отвечая на эти вопросы, Уляшов сказал вдруг,

с глубокой глухой тоской:

– Простите меня, Кирилл! Я не сумел вас спасти. Если бы я прибыл сюда на пару часов раньше! Но теперь вы уже прочитали эти материалы, теперь вы в курсе всего…

Кирилл плохо представлял, что именно значит «в курсе всего», и потому, чтобы не выдать себя, только неопределенно хмыкнул, а Дмитрий Александрович продолжал:

– Да, Саша Броткин не обманывал вас, рассказывая о табии тридцать два. Но он, как видите, многого не знал (и даже не догадывался о масштабах проблемы). А мы знали. Когда в 2042 году Владимир Крамник опубликовал статью, в которой говорилось о якобы найденном им (на основании Берлинской стены) ничейном алгоритме и давался прогноз, что «ничейная смерть» шахмат наступит примерно через полвека, мы принялись очень внимательно отслеживать все новости по этой теме. И, пока я укреплял «новейшую шахматную культуру» внутри страны, Иван Галиевич Абзалов раз в полгода ездил за границу: просматривал последние публикации, общался с ведущими шахматистами мира, посещал офисы Google DeepMind и OpenAI. Увы, изменить мы ничего не могли и только бессильно наблюдали за надвигающейся угрозой. Предложенный Крамником путь оказался очень плодотворным; за поиски ничейного алгоритма взялось множество математиков и программистов. Россияне, фактически лишенные компьютеров, могли бы спокойно играть в шахматы еще тысячу лет, но на Западе для расчета табии тридцать два с каждым годом привлекались все новые и новые вычислительные мощности. И шахматы не устояли. Но что за печальная ирония истории. Пессимист Крамник, как выяснилось, был великим оптимистом – ведь он прогнозировал полное решение традиционных шахмат к 2092 году. На самом деле «ничейная смерть» шахмат случилась гораздо раньше, в 2058 году.

Кирилл не поверил собственным ушам.

– В 2058 году?!

– Да. Сначала ее реальность доказали эмпирически – в какой-то момент все партии, играемые продвинутыми нейросетями, стали заканчиваться вничью. А потом, года через три, группа ученых из Уорикского университета опубликовала алгоритм, гарантирующий достижение ничейного результата. Огромная работа, почти на тысячу страниц.

Информация, сообщенная ДАУ, не просто меняла позицию —

она опрокидывала доску

(и фигуры летели на пол).

– То есть… шахматы уже мертвы? Мертвы более двадцати лет?

– Мертвее мертвого. Поначалу оставалась надежда, что найденным алгоритмом не смогут пользоваться – настолько он казался сложным и громоздким. К сожалению, интерес со стороны шахматистов был слишком велик: миллионы игроков по всей планете бросились исследовать уорикский алгоритм – и довольно быстро разработали набор мнемонических правил, позволяющих существенно облегчить запоминание. После этого практически любой человек, потратив примерно полгода на заучивание, мог бы сделать ничью с кем угодно. И буквально за пять лет шахматы умерли по-настоящему. В них перестали играть. А зачем, если и результат, и способ его достижения всем известны? Не играют же люди в крестики-нолики. Неизбежное наконец случилось. Где-то в середине XX века знаменитый советский математик Александр Кронрод назвал шахматы «дрозофилой искусственного интеллекта». В середине XXI века искусственный интеллект убил эту дрозофилу.

Какое-то странное оцепенение охватило Кирилла. Он слушал Д. А. У. и механически перебирал ворох статей, подборку материалов о «ничейной смерти» шахмат. Зловещая дата «2058», зловещая фраза chess is finally solved[70], зловещий вывод chess games will only end in draws due to Tabiya 32[71] в изобилии попадались на множестве страниц.

Каисса, да разве такое может быть?

……

«искусственный интеллект убил эту дрозофилу»

……

Вот так вы и угодили, Кирилл, с похорон Броткина – на похороны шахмат. Истина эта не вмещается в голове, в сердце, в душе; хочется как-то избыть, выкричать ее.

Хочется задавать новые, злые вопросы Уляшову.

Тем более что вопросов много.

– Дмитрий Александрович, но почему тогда… Почему жизнь продолжается как ни в чем ни бывало? Как будто ничего не произошло? Почему вы закрываете глаза?

– А что я, по-вашему, должен сделать? Рассказать всем о «ничейной смерти»?

– Конечно!

– Зачем?

– Нельзя утаивать от людей истину. Они имеют право знать.

– Дорогой Кирилл, я вас не понимаю. Вы рассуждаете как герой Достоевского. Давно доказано, что «истина» – тоталитарный концепт, придуманный для манипуляций. На самом деле нет никакой «истины», есть только удачные и неудачные ходы. И идея «знания» тоже не всегда хороша. Вспомните, что говорил Эмануил Ласкер: «Как это ни печально, знание несет за собой смерть». Да, для нашей великой игры «влечение к знанию» оказалось не чем иным, как «влечением к смерти», о котором писал знакомый Ласкера, Зигмунд Фрейд. Но что ж теперь, такова ситуация. Шахматы умерли, с этим ничего не поделаешь, однако мы не можем, мы не имеем права допустить, чтобы вслед за шахматами умерла Россия. Люди, Кирилл, не должны ничего знать о «ничейной смерти», потому что это знание приведет к мгновенному краху культуры, которая скрепляет сейчас общество. Начнутся брожения и волнения, социальная турбулентность, вместо цветущего ныне сада опять возникнет пустое место, и на это место полезут изо всех углов пушкины и толстые, лермонтовы и тютчевы, потащат на грязных лапках застарелую заразу империализма и шовинизма. Я же не зря говорил с вами о профилактике: если мы заботимся о процветании родины, то наши действия должны диктоваться не поиском «истины» и «знания», но целесообразностью.