Алексей Конаков – Табия тридцать два (страница 42)

– Почему?

– Потому что теперь вы погибли, Кирилл… Вы сами погубили себя…

– Погубил? Что вы имеете в…

И тут Кирилл осознал.

Страшная грусть охватила его (он давно подозревал такую возможность, но до последнего не хотел в нее верить, гнал прочь; а теперь сомнений не оставалось):

– Так, значит, Дмитрий Александрович, это были вы?! Вы все подстроили? Вы стояли за исчезновением второй статьи Крамника из читального зала? И это по вашему распоряжению вырвали библиотечную карточку из алфавитного каталога, и уволили из ЦДШ Капитолину Изосифовну – за то, что она помогала мне? Вы рассчитывали, что после этого я прекращу свои поиски. Я прав, не так ли? Вы всегда знали о всех моих планах. Интересно, от кого? От Майи (ведь ее отец – ваш ученик)? Или Брянцев шпионил? (Да, я видел, как они бежали за мной, надеялись не пустить в Москву.) О, вы великий стратег, и вы с самого начала понимали, что изучение Берлинской стены может привести к страшным открытиям – открытиям, которые вам совершенно не нужны. Вот почему, узнав, что какой-то мальчик из Новосибирска исследует Берлинский эндшпиль, вы великодушно пригласили этого мальчика к себе – в Петербург, в аспирантуру СПбГУ, – а потом аккуратно стали убеждать отказаться от Берлина в пользу Итальянской партии. Сулили через Ивана Галиевича успешную защиту диссертации, должность на кафедре истории. А когда позиция вдруг вышла из-под контроля, когда мальчик случайно познакомился с опальным ученым, и тот стал рассказывать про табию тридцать два и объяснять, где именно хранятся доказательства, вы прибегли к крайним мерам – приказали убить того ученого. Несчастный Александр Сергеевич! Двадцать лет назад, когда он осмелился заговорить с вами о неизбежности «ничейной смерти», его уничтожили морально – загнали в подполье, сделали нерукопожатным, отменили, вычеркнули отовсюду, чтобы не доставлял проблем (это было легко, ведь вы знали слабое место своего лучшего ученика, его тайную порочную страсть). Но теперь этого оказалось мало – Броткин слишком далеко продвинулся, и пришлось устранять его физически. Что же, вы и меня убьете? Кто там топчется за дверью – те же «чистильщики», что избивали Александра Сергеевича?

– Кирилл, – мягко и удивленно сказал Уляшов.

Кирилл вдруг всхлипнул.

(Каисса, ему так хотелось жить!)

– Я вам всегда верил! – проговорил он сквозь слезы. – Я не слушал Броткина, когда он предупреждал меня. Я думал, что вы спаситель России, а вы… Вы тюремный пахан… Вы манипулятор… Мне казалось, что я действую сам, а в действительности все вокруг уже было спланировано, рассчитано, предопределено. Как у Арона Нимцовича: «Мы дарим иллюзию свободы: принцип больших зоологических садов, примененный к маленькому хищнику – изолированной пешке». Вы знали, что я приду в это проклятое подземелье.

– Кирилл, – вновь очень мягко и очень грустно повторил Уляшов, – что вы такое говорите? Мне рассказывали, конечно, что вам нравится искать связи между несвязанными событиями, но подобных этюдов я от вас, признаться, не ожидал. Послушайте, мы же не в Советском Союзе 1970-х, а в современной свободной Переучрежденной России. Здесь нет и не было никакой тайной полиции, никакого КГБ; здесь никто не преследует диссидентов и не устанавливает слежки. Опомнитесь! Право, ваши речи меня пугают.

Кирилл угрюмо молчал, и Уляшов продолжил:

– Вы вовсе не изолированная пешка и не черный король в задаче на «кооперативный мат», Кирилл. И заговора против вас, естественно, не существует. И единого плана тоже ни у кого нет. Есть только череда случайностей: чаще, увы, грустных, но иногда смешных. Да, Брянцев и Майя действительно гнались за вами вчера вечером – но только потому, что Андрей очень хотел объясниться и извиниться. Они возвращались с доклада, который делал в Библиотеке имени Алехина Иван Галиевич Абзалов, и возле Аничкова моста вдруг увидели вас, обрадовались (и, разумеется, не ожидали, что вы станете убегать). О том, что Капитолина Изосифовна водила вас в спецхран ЦДШ, никто не знал; ее уволили потому, что она не прошла плановый медосмотр (жаль, конечно, но ведь ей уже почти восемьдесят лет). И Броткина никто не убивал – что за глупости? Он полез за книгой и на него рухнул шкаф. Страшное зрелище – огромные фолианты, тяжелые тома (с острыми углами, массивными переплетами), тысячи изданий, под весом которых гнулись полки – все, что Александр Сергеевич собирал в течение долгих лет, добывал у букинистов, выменивал на толкучках – все в одно мгновение посыпалось на него (а он и так был некрепок здоровьем). Что еще? Мое желание поменять тему вашей диссертации? Я искренне считаю, что Итальянская партия гораздо интересней Берлинской стены. Предложение вам должности на кафедре? Нам сейчас крайне не хватает молодых талантливых педагогов. Пропавшие библиотечные карточки? У одного из посетителей читального зала внезапно скрутило живот, а пипифакса, прошу прощения, с собой не было; вот он от отчаяния и выдрал несколько бумажных карточек из алфавитного каталога. Их потом нашли в уборной, в мусорном ведре.

Кирилл слушал, полностью обратившись во внимание. В его сердце вновь оживала надежда. Ведь если Дмитрий Александрович говорит правду, если он… тогда… ах!..

Но как это проверить?

– Вы хотите сказать, что все случившееся – череда случайностей? – спросил Кирилл.

– Именно так. А вы очень любите фантазировать.

– Да, но если это случайности, то почему же они вели меня в совершенно конкретном направлении? Почему они совпадали таким образом, чтобы максимально затруднить мне путь к прочтению статьи о табии тридцать два и о «ничейной смерти» шахмат?

Уляшов задумался.

– Это очень хороший вопрос, Кирилл, и на него пока нет точного ответа. Есть только предположения. Знаете, несколько лет назад мне попал в руки сборник позднесоветской беллетристики и в нем была повесть «За миллиард лет до конца света», написанная неким А. Б. Стругацким, фантастом. Автор выдвигал гипотезу «гомеостатического мироздания», то есть мироздания, пытающегося сохранить статус-кво. Мол, если какой-нибудь ученый оказывался близок к совершению прорывного открытия, потенциально грозящего изменить в будущем облик Вселенной, то на него начинали сыпаться случайные, совершенно бессистемные, стихийно возникающие неприятности – преследующие, однако, общую цель: не дать открытию состояться. Так мироздание защищало себя от перемен. Это в самом деле фантастика, чистая выдумка, когда речь идет о законах природы. Но культура, Кирилл, устроена иначе! Созданная людьми, при достижении некоего уровня сложности она начинает функционировать именно как саморегулирующаяся система, охраняющая собственный гомеостаз. Вы когда-нибудь задумывались, почему какие-то произведения становятся всемирно известными, а какие-то остаются абсолютно незамеченными? Почему одни исследования движутся легко и быстро, а другие буксуют и не доводятся до конца? На каком основании что-то объявляется «шедевром», а что-то «неудачей»? Дело вовсе не в проницательности конкретного ученого и не в чуткости конкретного художника. Просто гомеостатическая система, именуемая культурой, поощряет лишь вещи, способствующие ее выживанию. Если же какой-то текст или фильм, писатель или режиссер начнут вдруг угрожать стабильному существованию культуры – она попробует от них избавиться. И выглядеть это будет так же, как у А. Б. Стругацкого: череда абсурдных случайностей, не связанных друг с другом эксцессов, каким-то загадочным образом ведущих вас в нужную сторону.

– Э-э-э, – потрясенно протянул Кирилл. – То есть новейшая шахматная культура России восприняла мои попытки прочитать статью Крамника в качестве угрозы своему, хм, «гомеостазу» и стала защищаться? Стихийно мешать библиотечным разысканиям?

– Согласен, звучит странно, – задумчиво кивнул Дмитрий Александрович. – Но это единственное работающее объяснение произошедшего с вами. Больше того, у меня ведь тоже был опыт взаимодействия с культурой, защищающей самое себя. Когда я взялся за искоренение русского литературоцентризма, со мной начали происходить странные вещи. Понимаете, литература как будто хотела меня уничтожить. Без метафор, физически. Один раз мне навстречу бросился какой-то мужчина и с криком «Я тебя породил, я тебя и убью» пытался зарубить тупой саблей. (Он был абсолютно пьян.) В другой раз я поскользнулся на разлитом подсолнечном масле и чуть не попал под трамвай. И еще история тогда же: решил я выпить чаю; приготовил свежей заварки, залил кипятком, вдруг чувствую – необычный какой-то запах. Стал смотреть – а в заварнике моем вовсе не чай, но ядовитый анчар.

– Правда?

– Правда, Кирилл. Каким-то образом все, происходящее в культуре, складывается в единый логичный сюжет. Классики правильно учили нас: «Вся шахматная партия – это один замаскированный ход конем»; за движением множества фигур мы не видим этого хода, из мозаики повседневных событий не можем составить общей картины. А если бы могли, то поняли бы, что всякая развитая культура сопротивляется давлению, организует оборону, наносит ответные удары. И есть какое-то жутковатое откровение в том, что Саша Броткин, угрожавший традиционным шахматам, был убит именно шахматными книгами.