Алексей Колмогоров – Сахар (страница 80)
– У нас тоже бывают ураганы, – сказала Клаудия.
– Здесь каждый год ураган, каждый год наводнение, а в этом году еще и засуха, а в десятом году землетрясение семь баллов, а за ним две эпидемии холеры. Это только за пять лет, что я здесь. И после этой большой воды придет большая холера. Так что вы, можно сказать, с корабля на бал.
На развалинах, на кучах мусора и битого кирпича бродили люди, что-то откапывали, собирали. Щурились на солнце после подвалов и нор.
– А где вы были во время землетрясения?
– Здесь и был. Прямо здесь. Видите тот перекресток? Я ехал сюда на такси, и вдруг у того светофора машина подпрыгнула на месте, а вся улица осела, все дома по обе стороны. Рядом раздался треск. Я посмотрел на водителя. Его пришпилила к креслу длинная арматура, пробившая лобовое стекло. Ему уже нельзя было помочь. Я выбрался из машины и побежал к госпиталю, как в тумане – улицу мгновенно заволокло пылью… Во многих машинах сидели трупы. И трупы на тротуарах. В первые минуты стало очень тихо, и вдруг плач – тысячеголосый вопль, кажется, всего города. Тряхнуло среди дня, ясного такого дня. Все дети были в школах, а школы здесь строят черт знает из чего…
Полковник кивнул в сторону развалин.
– Часть завалов разобрали, но только часть. На этой улице под каждой кучей мусора лежат трупы. Двести тысяч погибших в один момент. У правительства Гаити не нашлось столько сил и средств, чтобы похоронить всех…
– Это же ад…
Полковник пожал плечами.
– Пять лет – целая жизнь, – сказала Клаудия.
– А до этого было несколько других жизней… – усмехнулся полковник.
– У вас есть семья?
– Жена и дочь в Гаване.
– Вы любите жену?
– Люблю…
– Почему вы здесь?
– Я врач. Здесь мое место.
Они встретились взглядами, так, как случалось им встречаться в подвале. Полковник сказал:
– Знаете, через неделю ситуация стабилизируется. Травматология схлынет, а до холеры еще останется дней десять. Я придумаю какую-нибудь командировку на север острова и возьму вас с собой. Хочу показать вам развалины дворца Сан-Суси. Туда сто километров с лишним. Заодно и страну посмотрите, почти всю. Поедете?
– С удовольствием.
– Договорились…
Полковник кивнул и пошел в госпиталь.
– Вы любите жену? – услышал за спиной.
Он обернулся и сказал все с той же сдержанной уверенностью:
– Люблю…
Им повезло, лил дождь и туристов на экскурсии не возили. Гигантская руина принадлежала только им двоим. Они бродили по гулким залам дворца Сан-Суси – заброшенной резиденции первого во всем этом проклятом Новом Свете чернокожего короля по имени Анри Кристоф. В комнате с ободранными стенами, где Анри выстрелил себе в сердце серебряной пулей, специально отлитой для этого, они стоя занимались любовью. Сан-Суси – значит «без забот». На лестнице Клаудия поскользнулась и распорола плечо о торчащий штырь. В городке Кап-Аитьен на съемной квартире полковник зашил рану, но свежий шов расходился каждый раз, когда они трахались, и полковник зашивал его снова и снова. И еще два месяца бесили они коллег своими прогулками за ручку среди холеры и руин, праздновали свое неуместное счастье в самом несчастливом на свете городе Порт-о-Пренс. И кто-то все-таки отправил в Гавану донос о моральном разложении.
Поначалу полковник еще поглядывал на лежащий у ног скальпель. Если раскачаться из стороны в сторону, можно упасть набок вместе с креслом, как-нибудь, извиваясь, пристроить руку к лезвию и попробовать перетереть об него скотч. А уж с одной освобожденной рукой дальше все просто. Нет. Как можно примотанной к тяжелому креслу рукой потереться о лежащий плашмя скальпель? И полковник даже не стал напрягаться. Думал, может, кто проедет. А если никто не проедет? Значит, Элена бросила его умирать? Нет. Она вернется. Она просто пугает его. А если не вернется? Подумает, что кто-то проехал и освободил его. Она ведь на то и рассчитывала. Не хотела же она его смерти на самом деле? Или хотела?
Боль нарастала по мере того, как растворялся в руке местный наркоз, но к вечеру стихла, и полковник перестал чувствовать руку и вообще не чувствовал больше тела – освободился от него, но не от чугунного кресла.
Он думал, что растоптал свою жизнь. Погубил и бросил любимую женщину, проклят ею и убит. Поставив себе окончательный диагноз, он больше не беспокоился о скальпеле, безлюдной дороге и мухах, черными снежинками слетавших к его правой руке.
Элена! Он дернулся в кресле, как от удара током, и не потому, что она его убила: это случилось – и проехали, но от ясного осознания: ее обвинят в убийстве, когда найдут его труп. Везде в доме отпечатки ее пальцев – на шприцах, флаконах, и на этом чертовом скальпеле – тоже. Экспертиза установит причину смерти: острый сепсис после топорной ампутации пальцев. При этом обезвоживание организма на фоне передоза седативных и обезболивающих препаратов. Это умышленное причинение вреда здоровью, повлекшее за собой смерть, а также оставление в опасности. Ее посадят надолго.
Если все-таки как-то упасть набок вместе с креслом, подтянуться к скальпелю и облизать его, то главная улика будет нейтрализована. Он попробовал, извиваясь, раскачаться вправо-влево. От его содроганий чугунное кресло-качалка чуть двинулось вперед-назад, как ему и полагается, но никак не вправо-влево. Также он прикинул, что, даже если упадет набок, его голова окажется на высоте десяти сантиметров над полом, и он, примотанный плечами к спинке кресла, не сможет дотянуться до скальпеля языком…
Но ведь она вернется. Морок ночи уже выветрился, она уже в панике, в ужасе, и вернется если не из жалости к нему, то хотя бы из чувства самосохранения. И они еще успеют придумать какую-то историю о том, что он свихнулся и сам сделал себе операцию, неудачно. Она уже, наверно, в Сьенфуэгосе. Если пересядет на другой автобус обратно… нет, не успеет. А на такси у нее вряд ли есть деньги… Да и на такси не успеет. Он уже чувствовал, что не успеет…
В доме раздался звонок его телефона – снова и снова. Он заскулил, заскрежетал зубами и потерял сознание…
6
Капитан исполнял что-то из «Бони М». Фальшивил.
Яхта, впаянная в бирюзовое стекло, торчала под безоблачным небом где-то между Кубой и Багамами. Полный штиль – море словно замерзло при тридцатиградусной жаре. Под спущенным парусом, полого натянутым у мачты, как тент от солнца, горланил черный мужик лет сорока в грязной майке и шортах, капитан яхты Гильен. От основания мачты к его ноге тянулся тонкий стальной тросик из яхтенной оснастки и охватывал щиколотку тугой петлей.
Капитан замолчал и прислушался. Из трюма доносилось глухое бормотание, как и все две недели до этого. Бормотание стихло, и на палубу поднялся Гершвин, небритый, несвежий и невыспавшийся.
– Ну, – сказал капитан по-французски, – чего она там?
– Ничего, – сказал Гершвин и сел на выходе из трюма.
На самом деле плевал капитан на ту бабу в трюме. И на русского этого он плевать хотел и не сказал бы ему ни слова никогда, но больше здесь никого не было, и, чтобы не сойти с ума, приходилось разговаривать, особенно в штиль.
Капитан уже приходил на Кубу с этим русским год назад. Вроде за этой же девчонкой, но вместо нее пришлось эвакуировать его самого, полуживого.
– Сколько еще? – спросил капитан, зная ответ.
– Сколько нужно.
– А если она не вспомнит?
– Она вспомнит.
– А если нет?
– Хватит! Сколько можно!
– Сколько нужно!
– Заткнись!
– Но, мать твою, что ты будешь делать?! Я не хочу сдохнуть тут на собственной яхте! У нас кончается жратва, вода! Ты держишь меня, как собаку, на привязи!
– Как только она вспомнит, мы пойдем на Сент-Китс. И ты получишь кучу бабок, вдвое больше, чем договаривались. Купишь себе еще одну яхту…
– Это круто, брат! Но что ты будешь делать, если она не вспомнит?!
Две недели болтались они в море, а то и дольше. Капитан уже путался в датах. Сумасшедший русский не разрешал приставать к берегу. Ни к какому берегу он даже подходить не хотел, пока его не вспомнит та девка в трюме. А она никак не желала его вспоминать.
Капитан снова затянул что-то на гаитянском французском, и не было сил у Гершвина заткнуть его. Он сидел на палубном настиле и старался не смотреть за спину капитана, чтобы не привлечь его внимания. Но тот оборвал пение, потому что услышал шум за спиной – гул двигателя, плеск разрезаемой гигантским корпусом воды. Сухогруз, казалось, шел прямо на них, но на самом деле – обходил слева в полусотне метров. Капитан вскочил и закричал, замахал руками. Гершвин бросился на него, повалил на палубу под парус, накинул на шею линь и душил. Ржавый борт все тянулся и тянулся мимо бесконечной стеной, Гершвин держал удавку на шее рвущегося капитана. Вряд ли кто-то там с высоты пятого этажа видел их возню под парусом. Когда сухогруз прошел, Гершвин отпустил хрипевшего капитана и отполз от него на безопасное расстояние, скрючившись от боли в кровоточащем плече.
– Сука, сука! Будь ты проклят! – запричитал капитан, пытаясь добраться до Гершвина, но трос не пускал.
– Я говорил тебе, сиди тихо. Я предупреждал. Еще раз выкинешь такое, и я выкину тебя за борт.
– Отпусти меня. Дай мне круг спасательный и бутылку воды, – сказал капитан, когда оба отдышались.
– Нет. Она вспомнит, и мы пойдем на Сент-Китс, – сказал Гершвин.
– Зачем только я с тобой связался.