Алексей Колмогоров – Сахар (страница 82)
Она открыла размороженный холодильник – электричества не было, – нашла там два апельсина. Взяла один, села на палубе и смотрела на бесконечность воды и на солнце у лазурного горизонта. Смутные тени прошлого – ее мертвые дети, бледная Инес под белым зонтиком, безглазый Антонио – сливались и растворялись. Мелькнул еще какой-то старик, которого она называла мой полковник… Чудно… Марио – о нем она поплакала… И картина недавнего счастья – сонное забытье в сиесту, когда ее Антонио дремал рядом и она слышала, как дети кричат во дворе, – воссияла в памяти, затмевая все, что было с ней, и озаряя все, что будет.
Снасти скрипели, бежала вода. Алиока дышала ровно, безмятежно, как дышал океан. Счастливая, она подумала, что, наверное, свободна. Длинными пальцами разрывала плоть апельсина, отправляла в рот дольку за долькой, слизывала сок с ладоней…
9
Полковник видел, как темнеет гряда тростника, закрывшая уже низкое солнце. Ничто не шевелилось там и не дышало. Рук, ног, перетянутых лентой, он не чувствовал совершенно, но грудные мышцы и пресс еще слушались; он дернулся вперед-назад и за несколько судорожных рывков привел свое кресло-качалку в возвратно-поступательное движение. Раскачивался неуместно и думал, как ему заставить Элегуа сжечь это поле и дом. Для Элены пожар стал бы спасением. Огонь уничтожил бы все следы ее пребывания здесь, а может, сжег бы и скотч на трупе. Нужен был огонь с неба, чтобы испепелить все, что наслоилось за три века в этой земле, в этом воздухе и даже в небе над этим вечным сахаром.
– Я знаю, ты там. Это ты – зверь, – сказал полковник в чащу. – Ты всегда смотрел на меня оттуда. И сейчас смотришь. У меня к тебе предложение. Есть три пути на выбор: первый – сожги меня с этим полем; второй – сожги меня с этим полем; и третий – сожги меня с этим полем.
И при ясном предзакатном небе в верхушку сейбы ударила молния. Полковник улыбался и наблюдал, как с полыхающей кроны огромного дерева огонь нырял в море тростника. В сумерках пожар с ворчанием и воем широким валом покатился на полковника, его террасу и дом. И, как в детстве, он думал, остановится ли пожар за дорогой, и надеялся, что не остановится.
Он всегда знал, что ходит по хрупкой корочке земли, под которой кипит и плещется лава. Никогда в мире не было покоя. В мире нет мира. Это полковник подумал по-русски, потому что в русском языке мир как вселенная и мир как покой – одно и то же слово, а в испанском – разные слова.
– Скорбная картина! Полковник на закате! – рассмеялся Элегуа, являясь из каньи.
На нем был красно-черный бархатный камзол, того же цвета лосины, на голове шутовской двурогий колпак с бубенцами. Шею охватывало тяжелое ожерелье из красных и черных самоцветов. В руке он держал, как скипетр, большой золотой ключ.
– Что за карнавал? – поморщился полковник.
– Э, старик, это мой парадный костюм! Не все же мне прикидываться простым смертным. День сегодня такой…
– Какой?
– Финал.
Да, все кончено, подумал полковник, теперь, когда кончились для него его женщины.
Бог заметил, что человек обмочил штаны и под креслом лужа.
– В мокрых штанах подводишь итоги. Знаю-знаю, это просто физиология. Хочешь, освобожу тебя?
Скотч тут же исчез бесследно.
– И штаны тебе подсушил, а то нехорошо в такой момент.
Элегуа сел в соседнее кресло.
– Нравится? – кивнул он в сторону пожара. – Ты же этого хотел?
Внезапно все стихло, только птицы в саду знойно ныли под черными тучами. Безумец-огонь плясал в безмолвии все ближе.
– Ты устал, старик, – сказал Элегуа. – Душа у тебя устала.
Они улыбнулись друг другу, оценивая уместность цитаты.
– Я знаю, что ты думаешь, – сказал Элегуа.
Полковник оборвал:
– Я тоже знаю, что ты думаешь! Что я потратил жизнь на пустые иллюзии…
– Ну и что ты ответишь?
– Ты ничего не знаешь обо мне.
– Ты знаешь, что знаю…
– Нет, ты не можешь знать всего.
Элегуа покачал головой с усмешкой.
– …Мы шли по темной аллее, спускались по лестнице к морю, – заговорил полковник, будто давно уже рассказывал эту историю. – Ночь тихая, теплая…
Элегуа глянул с недоумением:
– Это с которой было?
– …Извилистая лестница на склоне, сад… Мы держались за руки.
Элегуа улыбнулся сочувственно.
– Да ты свихнулся, старик. Не было такого.
– Было… Ступени из желтого камня, медовые – к морю, – улыбался полковник, – оно светилось внизу сквозь алые кроны фрамбоянов…
– Красиво… И, конечно, гитары?
– Да. Гитары. Две – далеко, перезвон дуэтом, ритмичный, легкий…
– А трубы?
– Одна труба. Она вступала осторожно…
– Как в «Накрась губы, Мария»?
– Да… та труба! Нежно…
Они на два голоса промычали ту трубу, как сумели.
– Рука ее гладкая, горячая…
– Черная или белая?
– Тонкая…
– Милка? Элена? Клаудия?
– …Она убежала от меня под деревья в тень и прошептала на всю вселенную: «Не уезжай…»
– Бедный маленький полковник. Ты это придумал… – сказал Элегуа печально.
В глазах полковника плясал пожар. Никого не было рядом. Птицы смолкли, и листва за чертой трепетала. Вот-вот огонь обовьет террасу и обнимет человека в кресле. И в извивах ласкающего пламени кто-то возьмет его за руку, и он услышит нежный зовущий голос в тишине.