Алексей Колмогоров – Сахар (страница 77)

4

Вместе с Америкой Европа открыла для себя абсолютную сладость. Много веков белые не знали ничего слаще меда, и его всегда не хватало. И вот у них появился сахар. Много сахара. Вдруг оказалось, что сладкое можно есть каждый день. Вазочка с сахаром может вот так вот запросто стоять на столе любого обывателя. Появились кондитерские и кондитеры. Домохозяйки наперегонки с кондитерами изобретали рецепты пирожных и тортов.

Сахара требовалось все больше. Поля тростника расползались от Вирджинии до Мексики и от Кубы до Бразилии. Все дальше и дальше во всем этом проклятом Новом Свете. Триста лет от Африки к Америке через океан шли корабли, доставлявшие черных добывать сахар для белых. Сахар быстро съедает людей: сто мешков – и нет человека, а иногда и десять мешков. Больше и больше сахара! Больше и больше кораблей!

Алиока с ее гибкой талией, тонкими руками и шеей, стройными ногами могла протянуть три-четыре сафры. Она уже была не та, что пару месяцев назад: плечи опустились и подались вперед, спина покрылась панцирем зарубцевавшихся шрамов, бровь рассечена свинцовым наконечником плети. Но красота в ней все еще теплилась и манила. Днем надсмотрщики уводили ее на полчасика в кусты, а в темноте барака к ней на лежанку приходили рабы, иногда по двое-трое за ночь. Душа ее умерла, а тело жило подневольно. Она оживала только с детьми, но видела их за день не больше получаса. Только маленький Луис всегда был с ней – ползал в тени под деревом, пока она работала.

Сеньор Антонио не вернулся из похода. Как-то ушел из лагеря искупаться и пропал. Его искали, пускали по следу собак. Нашли только сапоги у водопада. Решили – утонул. Деревню симарронов так и не обнаружили.

С печальной вестью надсмотрщики вернулись на гасиенду и отдали сапоги хозяина сеньоре Инес. Она бросила их в печь сахароварни. Туда же приказала отправить и кровать Антонио – ложе его извращений, предварительно изрубленное в щепки. На этом траурные церемонии закончились.

А через несколько дней Алиоке не велели выходить утром в поле. Двое незнакомых надсмотрщиков подъехали верхом к бараку, где она с детьми ждала решения своей судьбы. Старший из капатасов пробурчал, что сеньора Инес продала Алиоку вместе с детьми другим хозяевам, в поместье в тридцати милях отсюда. К вечеру они должны дойти пешком до большой дороги, а дальше поедут на повозке…

Они вышли в поля и зашагали гуськом, Алиока и дети, связанные длинной веревкой. Один надсмотрщик ехал впереди, другой сзади; концы веревки были привязаны к седлам их коней. Алиока радовалась, что ее продали вместе с детьми, – о большем счастье и мечтать нельзя! А ведь сеньора могла распорядиться и по-другому. Об этом Алиока боялась даже подумать. Трех ее младших братьев хозяйка продала кому-то две недели назад. Алиока работала в поле, когда их увезли. Не попрощалась и никогда их больше не увидит.

Самого маленького, двухлетнего Луиса, Алиока несла на спине, привязанного платком, двое шли за ней выводком: Хуан трех лет и пятилетний Пабло. Она оборачивалась и ободряла их взглядом: главное – мы вместе. Мальчишки бодро шагали и старались держаться, как взрослые. Вечером их, наверно, покормят и дадут поспать. Однако она не видела на лошадях никаких седельных мешков с едой, и даже фляг с водой у надсмотрщиков не было, а ведь им идти целый день. Алиока решила, что провизию и воду захватят где-то по дороге.

Эти капатасы были не с гасиенды. Они перегоняли рабов, как скот, от одного хозяина к другому. Обычно Алиока с одного взгляда определяла, какой перед ней капатас – злой или добрый, машет он плетью без разбора или сидит в тени да покрикивает издалека. Но про этих двоих она ничего не поняла. Они как-то ускользали. Не смотрели на нее. Не кричали на детей. И между собой почти не разговаривали. Старший был худой и жилистый, с лицом, загорелым до цвета обожженной глины. Младший – крепкий коротышка с круглым лицом. Оба вооружены мушкетами и длинными мачете в кожаных ножнах. У тощего был еще пистолет. И к седлам лошадей были приторочены лопаты. Все это Алиока отметила мельком, машинально, а мысли ее занимало совсем другое – она впервые покидала пределы гасиенды.

В свои двадцать лет, имея троих детей, она нигде не была и ничего не видела, кроме этих полей и этого дома. Теперь она увидит свет – это волновало ее до учащенного дыхания, почти до головокружения. Когда поднялись на холм, Алиока оглянулась и посмотрела на дом; вспомнила, как девчонкой шла туда по прихоти сеньора и мечтала о куске сахара. Теперь сеньор сгинул, а она оставляла это место навсегда. Волновало и радовало то, что впереди: по крайней мере два дня ей можно не работать, а идти далеко-далеко по незнакомым местам и просто смотреть по сторонам. А если повезет и пойдут по берегу, то она увидит море. Почти счастливая, она подумала, что почти свободна.

Шли уже часа два без остановки, но все еще не вышли из владений сеньоры Инес. По обе стороны дороги тянулись и тянулись поля тростника. Шелест листьев, негромкий, но неумолчный, как шум морского прибоя, которого Алиока никогда не слышала. Впечатленная рассказами сеньора о море, она просила свозить ее на берег, но сеньор так и не собрался – все забывал или не хотел, чтобы его видели в компании с рабыней.

Мальчишки устали. Алиока и сама уже теряла силы: давал себя знать груз – маленький Луис, спавший в платке за спиной. Двух других она вела за руки справа и слева от себя. Веревки, которыми они были связаны за пояса, волочились по земле и путались под ногами. Вдруг передний долговязый капатас придержал коня.

– Хорхе, – обернулся он к молодому, ехавшему сзади. – Давай здесь…

Открылась небольшая прогалина, как остров среди моря тростника. Одинокая сейба давала тень под широкой кроной, и Алиока подумала, что это хорошее место для отдыха.

– Здесь сейба, – сказал тот, что помоложе.

– И что? – буркнул долговязый.

– Нехорошо это… где сейба, – сказал молодой.

– Здесь, – отрезал долговязый и слез с коня.

Молодой передернул плечами, будто его судорогой перекосило, но тоже спешился; стал подпругу подтягивать. На рабыню с детьми они не обращали внимания, будто их здесь и не было. Алиока взглянула на долговязого. Она все ждала, когда он прикажет им сойти с дороги в тень. Солнце палило. Долговязый вдруг посмотрел на нее странно, прямо в глаза. И в тот же момент она почувствовала удар в спину – или толчок. Что-то горячее потекло по спине и ногам. Она оглянулась на молодого капатаса. Тот стоял с окровавленным мачете в руке. На рубахе и на лице его алели кровавые брызги. Мальчишки с немым ужасом смотрели на него. Он ударил ее мачете? Она не чувствовала боли, но ощущала судорожные толчки за спиной и, погружаясь в леденящую глубину ужаса, поняла, что это за толчки, чья кровь течет по ее ногам. Она закричала, прижала детей к себе, но это не помогло. Несколько взмахов мачете – и дети упали. Долговязый замахнулся, и она подумала, что кошмар для нее закончится, но это было бы слишком просто. Капатас только обрубил веревки, связывавшие ее с телами, и срезал платок – мертвый Луис за ее спиной с глухим звуком упал на землю.

…Они потащили ее в тень дерева, по пути срывая с нее одежду. Побросали оружие, чтобы не мешало. Она не помнила, как вырвалась, как побежала. Вслед треснул выстрел, и ей обожгло бок. С разбегу она врезалась в тростник и помчалась, сокрушая его собой. Позади слышала крики, упала на колени и поползла на четвереньках дальше и дальше.

Капатасы искали ее след – проход в чаще. Но она не бежала, а ползла на четвереньках, протискиваясь среди стеблей и не оставляя за собой прохода. Тогда они сели на коней и, привставая в стременах, смотрели поверх тростника. Пытались увидеть, где вздрагивают верхушки стеблей. Но ей помогал ветер: поверхность поля колыхалась и маскировала колыхания от ее движения.

Она остановилась, когда их голоса стали стихать. Куда же она? Там же дети! Она бросилась обратно. Это был бессмысленный животный рефлекс. Она знала, что дети мертвы. Замедлив шаг, побрела на голоса и, когда они зазвучали прямо перед ней, снова стала на четвереньки, подползла ближе. Ее больше не искали, копали яму. Рядом лежали три тельца.

– Надо ехать на гасиенду за собаками. Собаки ее живо достанут.

– А что ты сеньоре скажешь?

– А что сеньора?

– Она заплатила, чтобы рабыня была мертвая, а не беглая.

– Ну, щенки-то готовы…

– Заткнись! Копай!

– Да, скажем сеньоре, что все сделали. Сучка сама подохнет. Я в нее попал.

Они сбросили детей в яму и стали закапывать. Алиока подумала, что лучше всего выйти к ним. Так, по крайней мере, она окажется в одной могиле с детьми. Но тут она вспомнила о сеньоре Инес. Сеньора, будь она проклята…

– Ты правда этого хочешь? – спросил черный парень, сидящий в стороне среди стеблей.

Алиока испуганно глянула на него и поняла, что это Элегуа.

– Да, это я, – он улыбался. – Помнишь, как мы с тобой танцевали?

Алиока едва различала его лицо сквозь стебли – то один глаз, то другой, и никогда оба сразу. Глаз смотрел весело и с любопытством. Слышался стук лопат о сухую почву. Алиока тяжело дышала и держалась за кровоточащий бок. Мир колыхался, зыбок и прозрачен. Может, я умерла уже? – подумала она с надеждой.