Алексей Колмогоров – Сахар (страница 69)

– Ну…

– И что ты сделаешь? Помчишься за ней на край света? Этот парень даже с простреленным плечом тебя уделал. Хочешь с ним еще пободаться? Он человека убил из-за нее, двух, мафию обокрал. А ты готов на подвиг? Куда ты лезешь? Иди домой.

Марио пьяно усмехнулся. Страстная речь полковника его не задела нисколько.

– А я не тороплюсь. Что там, дома?

– Свиньи, дети…

– Дались тебе эти свиньи.

– Тебе не нужна Клаудия.

– Почему же? Она хороша… Поладила с мамой, с ребятами… Она могла так сидеть на террасе – неподвижно, и я сидел с ней. Садился рядом и смотрел на нее, а она не шевелилась, на солнце щурилась. Никогда раньше я не сидел просто так, а тут – вроде хорошо. Может, она потому была такая, что памяти у нее не было и не о чем ей было думать и печалиться.

– Это точно. Уж совсем она должна была забыть себя прежнюю, чтобы сойтись с тобой.

– Намекаешь, что она, типа, какая-то особенная?

Полковник устал, смотрел в пол.

– Да ничего особенного – стройная, конечно, а я больше люблю, чтобы в теле. Но вроде мы поладили с ней…

– Ты дебил, дебил, – сказал полковник.

Марио глянул мутно, переложил пистолет в левую руку и правой ударил полковника в лицо…

13

Альфонсо давно уже не говорил с ней – с того момента, как предложил на выбор три пути, а она ничего не выбрала. Кем он себя возомнил, этот Альфонсо, богом, что ли? Казалось бы, пропал, и ладно, ведь это от него она бежала и пряталась, но без него веселее не стало. Оставшись одна, она испугалась непроницаемости и плотности мира, сжимавшего ее со всех сторон, упруго сопротивлявшегося при каждом шаге. Она то металась, проминая собою стебли, то замирала и прислушивалась к шелесту листвы. Несколько раз она даже звала Альфонсо, но он не откликнулся. Уехал? Развеялся в пространстве полей.

Подлость блуждания в тростнике в том, что он высокий и закрывает всякую видимость, а никак не подняться над ним. Остается ориентироваться по солнцу, но Элена не имела понятия, где она находится относительно солнца, относительно центра Земли и ее полюсов и координат дома Диего. К тому же обнаружила, что потеряла мобильник. В сумочке его не оказалось, хотя она помнила, что положила его туда. Или оставила в машине?

Часа через два она вышла к гигантской сейбе. Муж не очень распространялся о своем детстве, но о сейбе, произраставшей уже на этом месте молодым деревцем, когда корабли Колумба бросили якорь у кубинского берега, он что-то рассказывал. Что именно, она не помнила.

Дерево воздвиглось над ней, как небоскреб, и своим величием-величиной заслонило от Элены на время ее страхи. Она постояла, запрокинув голову, вглядываясь до головокружения в сплетение ветвей, каждая из которых была отдельным мощным деревом. Если подняться хотя бы на первую ветку, то вся местность откроется до горизонта, но как забраться по гладкому стволу, обхватить который, взявшись за руки, смогли бы разве что человек десять.

Элена села на большой корень, круглившийся спиной гигантской анаконды, и тут только заметила, что вся земля вокруг дерева перекопана. Кто-то нарыл могилок для похорон целого детского сада. И лопата валялась тут же…

Элегуа сидел за рулем бирюзового кабрио на перекрестке путей, простиравшихся красными ковровыми дорожками на четыре стороны света. Он пребывал Здесь и Сейчас и в то же время проживал миллионы миллиардов жизней с Эленой, и всегда она звонила полковнику и мчалась сюда к нему. Она всегда выбирала это – мчаться к полковнику. А он, бог – открыватель путей, размазан был, разбит на мириады осколков. Вот всё, что он обрел, воспарив однажды. Он распылен и развеян в бесконечности повторений, в лабиринте дверей, которые открывает и закрывает. Швейцар.

Тоска бога Элегуа – быть везде и нигде, быть всегда и никогда, быть всем и ничем. На вопрос, быть или не быть, отвечать вечно: быть и не быть.

Здесь и Сейчас он пытался собрать себя, сосредоточить в какой-то одной точке, в этой женщине. Почему в ней? Потому что по утрам, собираясь на работу в отель «Капри», она красила губы той помадой, что нравилась полковнику. Тридцать три года она красила губы его любимой помадой, даже когда он прыгал с парохода ради давней любовницы и когда безумствовал ради любовницы недавней, – вот причина, и никакой другой. Бог Элегуа обожествлял брошенную женщину Элену совершенно так же, как это делал бросивший ее полковник. Бог соревновался с полковником. Это длилось год и повторялось миллион миллиардов раз. И всегда кончалось одинаково – опять она сидела там, под сейбой.

Шепот листвы – как шелест страниц книги судеб, забытой на ветру. Страницы листаются, а на полях кто-то нарисовал коряво человечка, и этот эффект мультфильма – ну, вы знаете, когда фигурка дергается и мечется в мелькании и бежит куда-то на месте. Шелестят и листаются страницы, дергается и бежит человечек. И Элена сидит там под большим деревом в немолчном вселенском шорохе.

И та девочка, что погибала на этом поле триста миллиардов тысяч квадриллионов раз – и погибает Сейчас и Здесь, – та девочка всегда выбирает одно и то же. И он, бог с ключом от всех дверей, бог дорог и направлений, и всякого выбора, и любого начала, ничего не может с этим поделать. Потому что он не создает пути, а только переключает их. Стрелочник.

Элегуа протянул руку и нажал клавишу радиоприемника – старинную такую, большую и гладкую клавишу устройства пятидесятых годов прошлого столетия. Передавали «Накрась свои губы, Мария». Роберто Фас – классическое исполнение, совершенно в стиле этого устройства и этого автомобиля. Элегуа больше нравилась вариация Элиадеса Очоа, и он переключил на него, на этот раз не пошевелив рукой, а просто пожелав.

О накрась, накрась свои губы, Мария, что-то я давно не видел тебя на районе…

Элегуа выбрал, сделал выбор, но это иллюзия. Бог не выбирает. Бог, дающий суетливым человечкам варианты, сам выбора не имеет. В каталоге бога, где все было, и будет, и пребудет вечно, где все навсегда выбрано, в этом спрессованном Невремени и Непространстве сама идея выбора невозможна, бессмысленна, как и идея смысла. Выбирать может человек на своей единственной странице, потому что не знает других страниц. Выбор возможен, только если твое время конечно.

Элегуа подумал: может, убить ее? Просто оторвать Элене голову Здесь и Сейчас. Но и это не станет уникальным выбором, вырванным из толщи спрессованных возможностей. И такое происходит, и многое другое: он насилует ее и убивает или насилует и отпускает; насилует и закапывает Элену живой на этом поле; он сжигает это поле вместе с ней, изнасилованной; он держит ее в подвале и насилует, насилует… и еще миллион оттенков его ярости. И с полковником там тоже всякое случается: этот Марио отрубает ему пальцы, или загоняет иголки под ногти, или просто наносит ему шестьдесят четыре удара кухонным ножом…

Какой-то я маньяк Здесь и Сейчас, подумал Элегуа, злой шутник: жестокий, циничный, похотливый. Плохой – но ведь был же хороший: носил ей сонеты по утрам, покрасил стены в доме, починил лестницу и плиту, катал в кабриолете, а она опять там, под деревом, и пойдет к полковнику.

О Мария, Мария, брось ты эти глупости и накрась свои губы…

Я отрубил голову Карлосу, позавидовал ему, – сам себе исповедовался бог, – я ревнивый, завистливый паяц. Но ведь я предупреждал этого выскочку. Дал ему три пути на выбор. На самом деле вариантов у него было гораздо больше, но он выбрал то, что выбрал. А все же Карлос велик и мог бы стать богом… Придет ли она по его зову? Придет, конечно, придет, Элегуа знал это Здесь и Сейчас и еще в миллионе вариантов. Но для Карлоса это ничего уже не изменит. Не надо было мне с ним заигрывать, думал Элегуа, и вообще – никаких больше сонетов.

Элегуа вышел из бирюзового кабриолета и зашагал прочь по красной дороге, даже радио не выключил и дверцу не закрыл. Пройдя шагов двадцать, он растворился в воздухе, и автомобиль развеялся тоже, но Элиадес Очоа еще пару минут молил Марию накрасить губы…

14

Марио опять болтал по телефону, стоя лицом к полковнику и заслоняя проем распахнутой на террасу двери.

– …А тебе это интересно? Проснулась! Вспомнила про детей!.. Ты крути там хвостом по ресторанам со своим лабухом!.. Да пошла ты!

И тут кто-то вошел с террасы. Из-за широкой фигуры Марио полковник мог видеть только ноги и лопату. Это были женские ноги в светло-коричневых туфлях-лодочках, привезенных полковником из командировки лет пять назад. И лопата эта была – его. Элена, только и успел он подумать, как послышался глухой шлепок, будто кто-то кого-то огрел лопатой по спине. Марио хрюкнул, подался вперед, но удержался на ногах. Когда он развернулся ко входу, полковник увидел Элену, застывшую с лопатой наперевес.

– Это жена, жена моя! – закричал полковник. – Не трогай ее! Убью!

Марио сунул телефон в карман и безуспешно пытался дотянуться руками до левой лопатки, куда пришелся удар, будто там чесалось. Место, однако, было то самое, малодоступное, которое под душем с трудом удается потереть мочалкой.

– Тронешь ее – конец тебе! – дергался в кресле полковник.

Марио не собирался трогать Элену, все еще глядевшую на него испуганно, выставив лопату перед собой.

– Жена? – обернулся он к полковнику и снова встал к Элене спиной.